Он глянул на меня так, словно только сейчас понял, кто перед ним стоит.
— Помнишь, как мы сруб бани утепляли? — неожиданно спросил он. — Ты тогда мох в тазике носила и по дороге половину рассыпала.
— Помню.
— Вот и всё.
Что именно должно было означать это «вот и всё», до меня так и не дошло. Денис поднялся, снял с крючка куртку, хотя на улице стояла жара под тридцать градусов, и уехал к матери.
Если по-честному — значит по-честному.
У Галины Сергеевны он прожил целую неделю. Вернулся в воскресенье и без лишних слов перетащил свою подушку в комнату Полины. С тех пор там и ночует.
В понедельник я положила перед ним распечатанный лист. Самый обычный, из принтера.
— Это что ещё? — спросил он.
— Это честный расклад. Коммунальные платежи делим поровну. Продукты тоже пополам, чеки из «АТБ» складываем в вазочку. Кредит за машину — твой, машина оформлена на тебя, я за руль не сажусь. Накопления делим: сорок две тысячи четыреста гривен тебе, столько же мне, завтра переведу. А окна каждый оплачивает сам, какие хочет — такие и ставит.
— Ты что, на развод подаёшь?
— Нет. Я просто хочу, чтобы мне больше никогда не говорили, будто я ничего не заработала.
— Ирина, мы двадцать шесть лет жили общими деньгами.
— Жили. Ровно до того момента, пока ты не начал всё подсчитывать.
Подписывать он этот лист не стал, да и подписи там, по сути, были не нужны. Но с того же месяца половину коммуналки переводит мне на карту точно в срок. В назначении пишет сухо: «за август», «за сентябрь». Свои сорок две тысячи четыреста гривен я ему отправила. В ответ не получила ни слова. Даже короткого «дошло» не написал.
А с пятнадцатого августа я снова вышла на работу. В тот самый частный центр, куда меня звали ещё весной и откуда я тогда отказалась. Вечерние смены до девяти. Пятнадцать тысяч шестьсот гривен в месяц. Дети непростые, в основном с заиканием. В первую неделю пятилетний Матвей забрался от меня под стол и просидел там всё занятие. Пришлось садиться рядом прямо на пол и проводить урок оттуда. А что ещё оставалось?
Домой я возвращаюсь уже ближе к десяти, ноги к вечеру просто отваливаются. Денис на это сказал только:
— Ну вот, видишь. Можешь, когда захочешь.
И в этот момент мне очень захотелось запустить в него чем-нибудь тяжёлым. Потому что выходило, будто он прав. Будто меня действительно надо было не брать на море, чтобы я наконец зашевелилась. Я стараюсь не прокручивать эту мысль в голове, но она всё равно возвращается.
Ходил ли он к юристу из-за бани, я не знаю. Полина как-то в телефонном разговоре обронила, что папа «что-то узнавал». Что именно и у кого — не уточнила. Может, сама толком не поняла. Никаких повесток мне пока не приходило. Хотя, наверное, ещё могут прийти.
С Галиной Сергеевной всё оказалось больнее всего.
В первую же субботу я повезла ей ведро помидоров. Крупных, мясистых, сорта «бычье сердце». В электричке напротив сидел мужчина с попугаем в клетке, и этот попугай всю дорогу косился на мои помидоры, будто тоже имел на них виды.
Галина Сергеевна приоткрыла дверь только на цепочку.
— Ирина, что я тебе сделала? — спросила она сразу. — Скажи мне честно. Я тебе хоть раз поперёк слово сказала?
— Нет, не сказали.
— Я ему говорила: бери жену с собой. Каждый день на том море про тебя вспоминала. А ты мои помидоры — чужим людям.
— Я вам их привезла.
— Это уже не мои. Их чужие руки поливали, чужие руки срывали. Ешь сама.
И захлопнула дверь.
Ведро я оставила у порога, прямо на коврике. Вечером Денис мимоходом сказал, что ведра там уже не было. Забрала ли она его сама или кто-то из подъезда унёс — я спрашивать не стала. По субботам я возила ей помидоры до самого конца сентября. Ставила у двери и уходила. Больше мне не открывали.
Тридцатого сентября Марина съехала. Дом после себя оставила чистый, на столе — банку варенья из моей же смородины, а в бане забыла детский надувной круг с утками. Залог я вернула полностью. Теплицу они к тому времени сами разобрали, ботву аккуратно сложили в одну кучу. Галина Сергеевна на дачу в тот год так и не приехала.
А я купила билет в Мариуполь. Одна. На девять дней. Вышло шестнадцать тысяч пятьсот гривен вместе с дорогой — из тех самых денег, которые я заработала сама. Сняла комнату в гостевом доме на третьей линии. Хозяйка по утрам жарила рыбу на общей кухне и каждый раз спрашивала, почему я без мужа. Я отвечала, что он работает.
Море уже было холодное. Я заходила всего два раза — по колено, почти как Галина Сергеевна на той фотографии. Купила себе новую шляпу, потому что мою она так и не вернула, а просить теперь было как-то неловко.
В семейный чат отправила один снимок — набережную. Полина поставила сердечко. Денис не отреагировал никак.
Вчера я вернулась. Он встретил меня на вокзале, молча забрал чемодан и донёс до машины. По дороге спросил, какая была погода. Я сказала: нормальная. Так и доехали. В салоне тихо играло какое-то «Ретро».
Живём дальше. Чеки лежат в вазочке. Его подушка — в комнате Полины. На даче пора белить грушу, а я не понимаю, кто теперь будет что-то сажать в теплице и будет ли вообще.
Иногда думаю: могла ведь дождаться, пока Денис вернётся с моря, и уже тогда всё обсудить. Поруга́лись бы неделю, может, две, потом как-нибудь забыли. А я впустила людей в дом, пока его не было, и в итоге больнее всего ударила по старухе, которая действительно ни разу не сказала мне плохого слова.
Но с другой стороны — сказал бы он мне хоть раз «прости», если бы на газоне тогда не появился тот бассейн?
Он ведь и сейчас не сказал.
