по автопарку выжимал из них приемлемую стоимость на все сорок машин — запросами, уточнениями, встречными письмами, снова запросами. И причина была не в прихоти. Тридцать одна машина из нашего парка уже перевалила за четыреста тысяч пробега, до морозов их нужно было вывести с линии, а остальные дилеры обещали поставку не раньше февраля. К подписанию я подключалась лично. Правда, в Киеве меня в лицо почти никто не знал.
— Окончательный вариант я им вчера вечером отправил, прямо перед вылетом, — продолжал пассажир. — С приложением номер четыре. Там обслуживание на три года: только через нас и только по нашему прайсу. Пять с лишним миллионов гривен обратно вернём. Кто ночью приложения читает? Мелкий шрифт вообще никто не читает, проверено одиннадцать раз.
Он развалился сзади так, будто машина принадлежала ему: в одной руке телефон, в другой — картонный стаканчик с автоматным кофе. Запах пережжённого напитка смешивался с его приторным дынным парфюмом, и меня начало подташнивать.
— Юристка? Да она этого пункта не видела, я его уже после её визы подложил. Собственник подпишет не глядя, ему главное — красивая итоговая сумма со скидкой. А мне с сервиса потом годовая премия капнет.
В динамике кто-то рассмеялся. Он тут же оживился и продолжил ещё громче:
— Городок? Захолустье. Аэропорт — как облезлая автостанция, в такси за рулём какая-то тётка, которая двух слов без деревенского «-то» не свяжет. Директор? Да баба какая-то, говорят, сама из таксисток вылезла. Покажи ей цифру со скидкой — она и растает. Одно название чего стоит: «Полтава». Колхоз имени вечного недорода.
Руль под моими пальцами стал горячим и влажным от ладоней, шины шуршали по мокрому асфальту. Та самая «баба из таксисток» сидела от него на расстоянии вытянутой руки и ровно держала девяносто. Растает она, конечно. Сейчас.
Вот как всё устроено. Значит, это не случайный пункт, не чья-то невнимательность и не техническая ошибка. Человек летел ко мне за подписью уже с готовым расчётом: забрать у моих водителей больше, чем якобы уступил.
Мне ужасно захотелось сказать ему прямо сейчас, кто везёт его по трассе. Притормозить, повернуться и спокойно посмотреть, как у него меняется лицо.
Но дальше что? Он начнёт мямлить извинения, улетит обратно, а через неделю пришлют другого — в таком же костюме, с такой же улыбкой и тем же самым приложением. Нет. Сначала я сама прочитаю документ. Потом разложу всё в таблице. И только после этого буду разговаривать — с цифрами в руках.
Он завершил звонок и поставил стакан на сиденье рядом с собой. Затем полез во внутренний карман пиджака и локтем задел кофе.
— Да чтоб тебя! — он резко дёрнулся. — Ты специально все выбоины собираешь?
— Выбоина была одна, — ответила я. — А стакан в машине обычно держат в руке.
Кофе расползся по светлой ткани сиденья, тонкими струйками потёк на коврик. В салоне сразу запахло палёным сахаром.
— Салфетки давай.
Я молча протянула назад упаковку. Он промокнул рукав, одёрнул манжету, раздражённо посмотрел на часы и бросил мокрый комок себе под ноги.
— А сиденье? — спросила я.
— Сама ототрёшь. Тебе за это деньги платят.
Эту обивку я выбирала лично. Светлую — чтобы внутри было не как в прокатной развалюхе, а как в нормальной, ухоженной машине. За два года на ней не появилось ни одного пятна. И вдруг у меня под рёбрами стало тесно, словно ремень безопасности затянулся не на пассажире, а на мне.
Впереди показалась освещённая заправка. Я включила поворотник, свернула на площадку под фонарь и включила свет в салоне.
— Это ещё что такое?
— Вытирайте, — сказала я, даже не повернув головы. — Салфетки у вас в руках. Через двадцать минут кофе въестся окончательно. Либо вы убираете сейчас, либо я фиксирую загрязнение салона через поддержку, и химчистка будет за ваш счёт. Тысяча двести гривен. Выбирайте.
— Ты нормальная вообще? Ночь на дворе!
— Поэтому и не будем её затягивать.
Я смотрела на него в зеркало и молчала. Он сам велел мне молчать — я выполняла.
Секунд десять он прожигал взглядом мой затылок. Потом резко выдернул из пачки несколько салфеток, поставил колено на коврик и принялся тереть сиденье. Дорогой костюм, часы, запонки — всё это теперь ползало по моей обивке с влажной бумажкой в кулаке.
— Единицу тебе влеплю, — пыхтел он. — И жалобу накатаю. Завтра же вылетишь из своего парка.
— Сомневаюсь, — спокойно сказала я.
Оценка в приложении действительно имела вес: три единицы за месяц — и водителя снимали с линии до разбирательства. Этот регламент утверждала я сама.
Он скомкал использованные салфетки и с силой бросил их в пакет, который я подставила. Потом отвернулся к окну. След от кофе остался, но бледный — должен был отойти.
Я выключила свет и снова вырулила на трассу. Внутри стало тихо. Пахло кофе, сырой бумагой и мокрой одеждой. И впервые за всю эту ночь мне стало почти спокойно: за собой он всё-таки убрал сам, а про приложение номер четыре я теперь знала больше, чем его собственная юристка.
До города оставалось километров семь. Я вдруг поймала себя на том, что улыбаюсь в темноте, и тут же заставила губы выпрямиться. Рано.
Впереди уже горела вывеска «Центральной». А у крыльца, я точно знала, стояли в ряд три жёлтые машины «Полтавы» — с водителями, которые прекрасно знали хозяйку в лицо.
Под навесом курили двое командировочных и охранник в чёрной куртке. Холодный воздух тянул табачным дымом и мокрым асфальтом.
Я остановилась прямо у ступеней. Из крайней нашей машины высунулся Аркадий, узнал меня, и его кожаная кепка медленно съехала на затылок. Я едва заметно качнула головой: не вмешивайся.
— Чемодан неси, — бросил пассажир, выбираясь наружу.
Я вышла, достала его чемодан из салона, поставила на тротуар и выдвинула ручку, чтобы он мог взять багаж.
— До номера, я сказал.
— Багаж доставляется до тротуара. Дальше — самостоятельно.
Он развернулся к крыльцу и заговорил нарочито громко, так, чтобы услышали и курящие, и наши водители:
— Вы только посмотрите, кого тут за руль выпускают! Деревня деревней, двух слов связать не может, зато хамит. Полдороги мне нервы трепала. Охрана, номер машины запишите, утром жалобу оставлю.
Командировочные переглянулись.
