Он остановился на пороге и, увидев целые стопки полотенец, заметно помрачнел. Взял один пакет, потом другой, повертел в руках, сжал губы и долго молчал.
Я пыталась его остановить, просила не начинать разборки, но Дмитрий уже достал телефон. Уходить из комнаты я собиралась, чтобы не слушать их разговор, однако будто приросла к месту. Встала у окна, отвернулась и всё равно слышала каждую фразу.
Сначала он говорил с матерью спокойно, о каких-то обычных мелочах, а потом прямо спросил:
— Мам, я давно хотел понять: почему ты Юлии на все праздники даришь одни и те же полотенца?
На том конце повисла такая пауза, что я даже задержала дыхание. В комнате стояла тишина, поэтому голос Валентины Сергеевны из динамика прозвучал особенно отчётливо:
— Она женщина, пусть домом занимается. И вообще, должна понимать, где её место.
Эти слова ударили больнее любой ссоры. Дмитрий сидел неподвижно, побледневший, словно только что узнал что-то страшное. Потом молча поднялся, вышел и вернулся с большим мусорным пакетом. Не слушая моих возражений, он стал сгребать туда все комплекты подряд.
— Я ненадолго, — глухо сказал он и уехал к матери.
Вернулся он позднее, подошёл ко мне, крепко обнял и тихо произнёс:
— Прости, родная. Я слишком долго не замечал, что мама смотрит на тебя как на прислугу, которой не положены нормальные подарки.
А на следующее утро настала уже моя очередь говорить с Валентиной Сергеевной.
— Юлия, я так и не поняла, что ты там Дмитрию наплела, — встретила она меня.
