— …а вы с Антоном будете решать, имею ли я право купить себе кофту или тушь?
— Не искажай, — резко бросил Антон.
— Я ничего не искажаю. Я просто пытаюсь разобраться, какие именно порядки вы решили установить в моей квартире.
— Это не мы их установили, — назидательно произнесла Наталья Сергеевна. — Так веками жили нормальные семьи. Мужчина — глава, женщина — хранительница очага. Почитай старые книги, может, поумнеешь.
— Странно, — сказала я тихо. — Тогда почему вы сами так не жили? Вы же не раз рассказывали, что всю жизнь держали деньги у себя и мужу отчёта не давали.
За столом повисла такая тишина, что стало слышно, как тикают часы на кухонной стене.
Наталья Сергеевна резко отодвинула от себя тарелку.
— Ты ещё мою жизнь тут разбирать вздумала?
— А вы только что разбирали мою.
— Антон, ты слышишь? — она театрально повернулась к сыну. — Она мне дерзит! Мне, женщине в возрасте!
— Мам, ну успокойся, — пробормотал он.
И опять — ни слова о том, что она перегнула палку. Ни попытки сказать мне: «Юля, я понимаю». Только привычное «успокойся», будто проблема была не в том, что меня унижают, а в том, что я осмелилась ответить.
Вдруг Антон с силой ударил ладонью по столешнице.
— Юль, да хватит уже! Мама приехала в гости, а ты ей каждый день какие-то разборки устраиваешь!
Я посмотрела на него и вдруг почувствовала, как внутри будто щёлкнул выключатель.
— Это я устраиваю?
— А кто? Ты всем недовольна. Ей уже слова сказать нельзя.
— Она ежедневно сообщает мне, что я ленивая, бестолковая, готовить не умею и живу неправильно.
— Может, иногда полезно прислушаться, — процедил он.
И в этот момент всё стало до смешного очевидно. Мужчина, которого я любила, не собирался вставать рядом со мной. Он даже не мать выбрал. Он выбрал удобство. Ту жизнь, где ему не надо принимать решений, защищать кого-то, нести ответственность и думать, где жить дальше.
Я спокойно поднялась из-за стола.
— Ладно.
Антон нахмурился:
— Что значит «ладно»?
— Значит, вы оба собираете вещи и уходите.
Наталья Сергеевна даже не сразу поняла смысл моих слов.
— Какие ещё вещи?
— Все ваши. Антон едет с вами в Полтаву.
Он побледнел.
— Ты нас выгоняешь?
— Да.
— Из моего дома?
— Это моя квартира.
— Мы семья!
— Нет, Антон. Ты был моим гражданским мужем. И на этом всё.
Наталья Сергеевна вскочила так резко, что стул скрипнул по полу.
— Да как ты смеешь! Антон, ты позволишь какой-то неблагодарной девчонке разговаривать с нами таким тоном?
Я впервые увидела, что он растерян. Обычно всё шло по знакомому сценарию: я уступала, его мать давила, он прятался за её спину и делал вид, что ничего особенного не происходит. Но к тому, что я спокойно и без крика поставлю точку, он готов не был.
— Юль, ну куда мы сейчас пойдём? — голос у него стал уже не злым, а жалобным.
— В Полтаву. Куда угодно. Собирайте своё барахло и освобождайте квартиру.
— Юлечка, ну можно я хотя бы до конца месяца останусь?
— Нет.
— На улице холодно.
— У тебя есть мама. Вот к ней и иди.
— Мы билеты так быстро не купим.
— Это уже не моя забота.
Собиралась Наталья Сергеевна шумно, демонстративно хлопая дверцами шкафов и непрерывно комментируя происходящее:
— Вот так теперь с мужчинами обращаются. Родного сына на улицу выставляют. Вот до чего довело современное воспитание.
— Мам, хватит, — устало сказал Антон.
— Не смей мне указывать! — тут же вспыхнула она. — Эта женщина совсем тебя околдовала. Ты уже мать родную защитить не можешь.
Я стояла у двери комнаты и молча смотрела, как Антон складывает вещи в сумку. Всё-таки мы прожили вместе целый год. И не всё в этом году было плохим. Были тёплые вечера, поездки за город, разговоры до полуночи, смех на кухне над какой-то ерундой. Я помнила, как однажды он приехал за мной после поздней смены под дождём, потому что автобусы уже почти не ходили. Он стоял возле аптеки с зонтом, промокшими плечами и виноватой улыбкой.
— Подумал, ты вымоталась, — сказал он тогда.
Тогда мне казалось, что это и есть забота. Настоящая, тихая, без громких слов.
Но одна хорошая сцена из прошлого не может оправдать год равнодушия, трусости и привычки прятаться за чужими требованиями.
Когда сумки были собраны, Антон задержался в прихожей. Наталья Сергеевна уже надела пальто и, тяжело дыша, поправляла шарф.
— Ты ещё пожалеешь, — сказал он наконец.
Я посмотрела ему прямо в глаза.
— Возможно. Но точно не о том, что выпроводила вас.
— Одна останешься.
— Не надейся.
Он хотел что-то ответить, но промолчал.
Наталья Сергеевна застегнула пальто, окинула меня взглядом победительницы, хотя победы там и близко не было, и я поняла: сейчас будет последняя ядовитая фраза.
— К тебе нормальные мужчины больше не подойдут, — сказала она. — Я уж постараюсь.
Я распахнула входную дверь.
— На выход.
Она фыркнула, демонстративно вскинула подбородок и первой вышла на площадку. Антон пошёл следом. Уже за порогом он обернулся, крепко сжал губы, словно ждал, что я передумаю.
Я не передумала.
Дверь закрылась.
В квартире наступила такая тишина, что я отчётливо услышала глухое жужжание холодильника.
Первые несколько дней после их отъезда я будто заново училась жить в собственном доме. Никто не лез в мои шкафы. Никто не спрашивал, почему я задержалась на двадцать минут. Никого не интересовало, сколько стоит мой крем, зачем мне новая помада и перед кем я собралась «красоваться».
Я перестала варить огромные кастрюли еды, которые потом кто-то критиковал. Покупала ровно столько продуктов, сколько было нужно мне. Иногда делала салат и бутерброд. Иногда заказывала пиццу. А иногда просто пила чай с печеньем и ложилась спать.
И, как ни удивительно, никто от голода не погиб.
На третий день я вернула мебель на прежние места. Поставила тумбу обратно в прихожую, разложила специи так, как удобно именно мне, достала любимую сковородку, которую Наталья Сергеевна, к счастью, не успела отправить на мусорку.
А ещё я впервые за долгое время купила себе цветы. Просто так. Без повода. Поставила их в вазу на кухонный стол и долго смотрела, как они оживляют комнату.
Примерно через месяц мне позвонила Ирина.
— Юлька, сядь, а то упадёшь, — начала она без приветствия.
— Что случилось?
— Сегодня встретила одну знакомую твоей бывшей свекрови. Ну, Натальи Сергеевны.
— И что?
— Говорит, Антон пьёт так, что смотреть страшно.
Я присела на край кровати.
— В каком смысле?
— В прямом. Пока маменьки дома не было, он там чуть ли не унитаз пропил.
Я молчала, переваривая услышанное.
— Наталья Сергеевна всем рассказывает, что это ты его бросила и довела, — продолжила Ирина. — Мол, без тебя он совсем пропал.
— А сам он что говорит?
— Что ты выгнала его из дома и всё имущество забрала.
— Какое имущество?
— Понятия не имею. Наверное, тот самый красный чайник, который он считал своим вкладом в семейный быт.
Я неожиданно рассмеялась. Сначала коротко, а потом уже не смогла остановиться. Ирина тоже засмеялась, но через пару секунд замолчала.
— Тебе его жалко? — спросила она осторожно.
Я задумалась честно, без бравады.
— Жалко.
— Вернула бы?
Я оглядела комнату. Чистое окно. Аккуратно сложенные вещи. Чашка чая на тумбочке. Телефон, который больше не взрывался сообщениями «Ты где?» и «Мама сказала, что ты опять…»
— Нет, — ответила я. — Жалость — это не любовь. И уж точно не причина снова впускать человека в свою жизнь и в свой дом.
Прошло ещё немного времени, и я начала замечать, как меняется моё состояние. Раньше утро начиналось с мыслей об Антоне: собрать ему еду, постирать форму, купить продукты, не забыть то, о чём просила его мать. Теперь я просыпалась и впервые за долгое время думала о себе.
В одну субботу я открыла глаза без будильника. За окном сыпал мелкий снег, двор был серым, неподвижным и очень тихим. Я сварила кофе, включила музыку и решила разобрать шкаф.
В одной из коробок нашла старые фотографии. На одной из них мы с Антоном стояли у озера. Он обнимал меня за плечи, я смеялась, а в его руке была огромная рыба, которую он потом показывал всем подряд с таким видом, будто совершил подвиг.
Я долго смотрела на этот снимок и вдруг поняла, что не чувствую ни злости, ни тоски.
Только спокойную мысль: как странно устроена жизнь. На фотографии человек ещё рядом, улыбается, держит тебя за плечо. А в настоящем он уже давно чужой.
Я положила снимок обратно в коробку и закрыла крышку.
