— Ты здесь никто и никаких прав у тебя нет. Разворачивайся и катись обратно в город, пока я полицию не набрал, — отчим навалился широкими ладонями на верхнюю доску калитки и даже не сделал попытки сдвинуть тяжёлый кованый засов.
На нём висела старая фланелевая рубаха с подвёрнутыми рукавами, рабочие брюки были перепачканы влажной глиной, зато держался он так важно, будто именно он собственными руками поставил этот дом среди сосен и теперь принимал парад владений. За его плечами виднелся аккуратный яблоневый сад, ровные полосы малинника и крепкий двухэтажный дом из бруса, выкрашенный в тёплый янтарно-медовый оттенок. Юлия стояла у обочины просёлочной дороги, в пыли, с ключами от машины, зажатыми в пальцах, и молча разглядывала свежие деревянные колышки, вбитые вдоль клубничных грядок. Между ними туго тянулась яркая полипропиленовая верёвка.
— Я приехала забрать мамину посуду и посмотреть, не пересохли ли теплицы, — произнесла Юлия тихо, специально сдерживая голос, чтобы не сорваться в ответ на его хамство. — И заодно хочу понять, с какой стати среди жимолости появились межевые отметки и чья белая машина припаркована у бани.
Отчим коротко, неприятно рассмеялся, показав кривые, потемневшие от табака зубы, и нарочно сплюнул в траву почти у самых её туфель.
— Забудь сюда дорогу, девочка. Ваши порядки закончились, — с явным удовольствием протянул он, окидывая взглядом просторный двор так, словно уже примерял на себя корону местного хозяина. — Твоя мать в городе сидит, в квартире здоровье поправляет. Ей там спокойно, тепло, пусть воздухом дышит и суставы бережёт. А здесь теперь я решаю, что и как будет. Мужчина в доме должен быть главным. У меня документ из ЦНАПа имеется, с печатью, где ясно указано, на кого оформлена недвижимость. Так что лучше уезжай, пока неприятностей не нажила.
Юлия не стала повышать голос, махать руками или устраивать разборку на виду у соседей, которые уже начали с нескрываемым интересом выглядывать из-за живой изгороди. Она молча повернулась, дошла до машины, осторожно закрыла дверцу и завела двигатель. Внешне она оставалась спокойной, но внутри уже поднималась ледяная, собранная злость — не вспышка, а именно холодное решение действовать.
Мама перебралась в городскую двухкомнатную квартиру всего месяц назад. Ей назначили курс физиотерапии из-за ноющих суставов, да и от бесконечной сельской круговерти она давно нуждалась в передышке. Отчим сам провожал её на междугородний автобус, подкладывал под спину мягкую подушку, суетился, говорил ласково и клялся, что за всем присмотрит: посадки польёт, птицу накормит, дом будет держать в полном порядке. Но стоило Наталье Павловне исчезнуть из виду, как из него будто вылез мелкий самозваный барин, внезапно решивший, что чужое добро уже стало его собственностью.
Он, похоже, действительно уверовал, что мамина усадьба принадлежит ему одному, пока Юлия не привезла архивную справку, — эта мысль снова и снова прокручивалась у неё в голове, пока колёса шуршали по гравийной дороге, ведущей к районной трассе.
Для Натальи Павловны это место было не просто участком с домом. Это было её детище, её убежище, её тихая радость почти на три десятилетия. Ещё в начале девяностых она работала главным экономистом на местном агропредприятии и тогда получила под индивидуальную застройку большой участок — двадцать пять соток на высоком берегу реки. Она сама договаривалась с рабочими, сама ловила попутные грузовики, чтобы подвезти кирпич, ночевала в фанерной бытовке и откладывала каждую гривну с редких премий.
Отчим возник в её жизни гораздо позже, около двенадцати лет назад. Он пришёл уже в готовый, обжитой дом с потёртым чемоданом, набором слесарных инструментов и вечной обидой на весь мир из-за развалившейся первой семьи. Наталья Павловна пожалела видного, рукастого мужчину, окружила его заботой, прописала у себя и позволила ему почувствовать себя главой семьи.
Сначала он держался скромнее. Потом освоился, расправил плечи и постепенно начал говорить о доме, саде, гараже и летней кухне так, будто всё это появилось исключительно благодаря его тяжёлому мужскому труду. Наталья Павловна, мягкая по характеру и не выносившая домашних скандалов, часто уступала его напору. На предупреждения дочери она только устало отмахивалась и повторяла одно и то же: «Пусть командует, Юля. Мужчине важно чувствовать, что он нужен, иначе совсем сникнет».
Вернувшись в город, Юлия не поехала на работу. Вместо этого она свернула во двор маминой панельной девятиэтажки. В квартире пахло мятой и свежей выпечкой. Наталья Павловна стояла у кухонного стола и раскладывала по тарелкам горячие оладьи.
— Ты какая-то взвинченная, доченька, — встревоженно сказала мама, внимательно всматриваясь в лицо Юлии, и поспешно вытерла руки о холщовый фартук. — В деревне что-то случилось? Помидоры в большой теплице не сгорели на таком солнце?
Юлия налила себе воды из кувшина, сделала несколько больших глотков и села на табурет у окна.
— С помидорами всё нормально, мама. А вот твой муж расставляет по участку колышки и не пускает меня за калитку, — спокойно ответила Юлия ровным, почти бесцветным голосом.
