— У меня есть деньги! И у меня есть ребенок, который сейчас умрет! Давай то, что есть, под мою ответственность!
Когда я вернулась, в квартире уже была Вера. Она сидела на полу в прихожей, уткнувшись лицом в колени, и выла. Не плакала, а именно выла — тихо, по-волчьи, от абсолютного бессилия.
Увидев меня с пакетом лекарств, она даже не удивилась. Она просто посмотрела на меня как на ангела смерти, который пришел забрать её детей.
— Я всё купила, — сказала я, проходя к Коле. — Вера, вставайте. Надо делать укол.
Мы провозились час. Когда сахар у мальчика начал стабилизироваться и он впервые за вечер открыл глаза, Вера наконец заговорила. Она рассказала, как забрала их из детского дома два года назад. Как узнала о диагнозах уже потом.
Как муж ушел, сказав, что «чужое горе ему не по карману». Как она билась за каждое бесплатное лекарство, но бюрократическая машина выплюнула их, потому что у неё была «не та прописка» или «не тот статус».
Я отдала ей кошелек. И все свои деньги.
— Возьми, — сказала я. — Тебе нужнее.
— А как же вы? — Вера смотрела на пачку купюр с ужасом. — Вы же сказали, что приехали лечиться?
Я посмотрела на свои руки. Они больше не дрожали.
— Знаешь, Вера… Врачи говорят, что у меня рак. Что мне нужно дорогое обследование и, возможно, операция. Но пока я бежала за этим инсулином, я впервые за полгода не почувствовала боли. Наверное, мой рецепт на жизнь — это не таблетки. Это осознание того, что я еще могу кого-то спасти.
Я ушла под утро. Вера пыталась меня остановить, плакала, просила адрес, чтобы вернуть долг, но я просто обняла её и вышла в московский рассвет.
