— Олег, ты серьёзно хочешь сказать, что на все майские праздники я останусь одна и буду просто ходить из угла в угол? — Оксана говорила почти шёпотом, изо всех сил удерживая голос от дрожи. В последнее время его особенно раздражали её повышенные интонации. Она стояла у окна, но взгляд её был устремлён не во двор, а в спину мужа — широкую, уверенную, будто отгороженную от неё невидимой стеной.
— Оксан, давай без сцен, — устало бросил Олег, не оборачиваясь. Он методично перекладывал документы в кожаный портфель, проверяя, всё ли на месте. — У Софии снова обострилась аллергия. Ей нужен воздух, тишина и отец рядом. Юлия арендовала дом за городом. Я просто побуду там. Как отец, не более.
— Как отец? — она подошла ближе, стараясь поймать его взгляд. — А мне почему нельзя поехать? Я не собираюсь вмешиваться. Могу гулять одна, читать, рисовать… Мы ведь семья. Или уже нет?
Портфель захлопнулся резко, звук вышел сухим, как щелчок. Олег развернулся. На лице появилось знакомое выражение — смесь снисходительности и раздражённой усталости. Так смотрят на ребёнка, который не понимает очевидных вещей.
— Юлия против. Она считает, что твоё присутствие может травмировать ребёнка. Аллергия — психосоматика, Оксана. Малейший стресс, и Софию снова обсыплет. Ты готова отвечать за её здоровье?
Она замялась. Приём был грубый, но бил точно в цель.
— Нет, конечно… Но это же почти десять дней. Я думала, мы поедем к моим, на дачу. Дедушка давно звал…
— Дедушка переживёт, — отрезал Олег. — И к матери ты тоже не поедешь.
— Это ещё почему? — искренне удивилась она.
— Потому что я так решил. Мне не нужно, чтобы ты сидела там и слушала мамины охи-вздохи, а потом накручивала себя. Побудь дома, займись своими гербариями. Отдохни. Я вернусь после праздников. Считай, что это мой подарок — каникулы от быта.
Он приблизился, коснулся её щеки быстрым, формальным поцелуем — будто поставил штамп на бумаге — и направился к выходу. Через минуту в квартире повисла тишина. В воздухе ещё держался аромат его лосьона и дорогой кожи обуви. Олег работал переговорщиком в крупной логистической компании: занимался поставками редких пород древесины для элитных яхт. Для него внешний вид был инструментом влияния, таким же важным, как умение убеждать.
Дверь захлопнулась. Оксана медленно опустилась на диван. В голове стучала одна мысль: «Он просто хороший отец. Он заботится о дочери. Я должна быть разумной». Она уговаривала себя, что тревога — это её фантазии, ревность и усталость. Юлия — это прошлое. А она, Оксана, — настоящее. Он ведь выбрал её, женился на ней. Значит, надо потерпеть. Подождать.
Следующие три дня тянулись вязко, словно в густом тумане. Оксана пыталась работать, но сосредоточиться не получалось. Её мастерская занимала одну из комнат просторной квартиры. Повсюду лежали формы, гипс, сухие стебли и листья. Она создавала ботанические барельефы — крупные, детализированные отпечатки цветов и трав, застывшие в белоснежном камне. Работа требовала спокойствия и точности, почти медитативного состояния. Сейчас же всё валилось из рук: глина казалась неподатливой, гипс либо схватывался мгновенно, либо растекался серой массой.
Мария заглянула к ней на кофе и выслушала всё с таким выражением лица, будто не верила собственным ушам.
— Оксана, ты это серьёзно? Он запретил тебе ехать к матери?
— Он сказал, что я буду себя накручивать…
— А дома ты, значит, просветление обретёшь? — Мария покрутила пальцем у виска. — Очнись. Муж уезжает к бывшей на все праздники, а тебя оставляет под домашним арестом. У Софии аллергия? На что — на твоё присутствие?
— Не говори так… Юлия всё-таки мать его ребёнка.
— Юлия — женщина, которая два года назад выставила его за дверь с одним чемоданом, потому что нашла кого-то «перспективнее». А когда тот исчез, а Олег сделал карьеру, купил машину и начал прилично зарабатывать — во многом благодаря твоей поддержке, между прочим, — она вдруг вспомнила о роли заботливого отца. И заметь, уже месяц он регулярно навещает их, якобы отвозя лекарства.
Оксана вздрогнула. Слова подруги звучали жёстко, но в них сквозила логика. Она вспомнила банковские уведомления, поздние возвращения, раздражённость без причины. Сердце болезненно сжалось, но она всё ещё пыталась найти оправдание.
— Ты сгущаешь краски…
— Я просто называю вещи своими именами, — твёрдо ответила Мария. — И если ты сейчас не откроешь глаза, потом будет больнее.
Оксана ничего не сказала. Она подошла к окну и посмотрела на двор, где играли чужие дети. Впервые за эти дни сомнение перестало быть тихим шёпотом — оно стало отчётливым, почти осязаемым. И именно в этот момент она вспомнила одну деталь, которая не давала ей покоя и требовала объяснения.
