— Ключи, — спокойно произнесла Оксана, глядя на него так, будто перед ней был посторонний человек.
— Какие ещё ключи? — растерялся Олег.
— От квартиры. Верни их сейчас же.
Он попытался усмехнуться, сделать вид, что всё это нелепая сцена.
— Ты что, с ума сошла? Поезжай домой, остынь, вечером обсудим, — и потянулся к её руке, будто хотел увести её прочь.
Оксана резко отступила, не позволив прикоснуться к себе.
— Я сказала: ключи. Либо ты отдаёшь их добровольно, либо я вызываю участкового и заявляю, что в квартире находятся посторонние. Ты там не зарегистрирован.
На его лице мелькнула злоба. Он развернулся, рывком подошёл к тумбе в прихожей Юлии, выхватил из своей барсетки связку и с раздражением швырнул её на пол.
— Забирай. Истеричка.
Она молча наклонилась, подняла ключи, будто подбирала что‑то чужое и ненужное, и, не сказав больше ни слова, направилась к лифту. За спиной остались шёпот Юлии и сбивчивые оправдания Олега.
Дома Оксана двигалась чётко и методично, словно выполняла заранее составленный план. Ни суеты, ни рыданий — только последовательность действий. С антресолей она сняла большие клетчатые сумки, те самые, в которых обычно перевозят вещи при переезде. Распахнула шкаф Олега.
Пиджаки, сорочки, джинсы — всё без разбора отправлялось внутрь. Дорогие кожаные туфли, аккуратно уложенные галстуки, ремни, свитера. Следом — его личная кофеварка, купленная «исключительно для себя», к которой он никого не подпускал. Никакой сортировки. Никаких сантиментов.
Эта квартира досталась ей от дедушки — известного в Киеве архитектора. Сейчас он жил у её матери за городом: возраст и болезни требовали постоянного ухода. Олег с первого дня чувствовал себя здесь хозяином. Затеял ремонт, избавился от старой мебели, перекроил пространство по своему вкусу — и постепенно начал вести себя так, будто стены принадлежат ему по праву.
Спустя пару часов в дверь яростно заколотили. Он не мог открыть своим ключом — их у него больше не было.
Оксана распахнула дверь. Олег стоял на пороге — одетый, но растрёпанный, с перекошенным от злости лицом.
— Ты что себе позволила? Перед Юлией меня унизила! — закричал он, шагнув внутрь. — Ты вообще понимаешь, что натворила?
Он осёкся, увидев в прихожей аккуратно выставленные сумки.
— Это ещё что такое?
— Твои вещи. Все до последней мелочи. Забирай и уходи.
— Серьёзно? — он нервно рассмеялся. — Из‑за небольшой интрижки ты меня выставляешь? Оксана, не драматизируй. Да, было. Сорвался. Мужчинам иногда нужно… разнообразие. Юлия умеет быть яркой, ты сама видела. Но живу я с тобой. Ты — надёжность, покой, порядок. А это… просто способ разрядиться.
— Разрядиться? — тихо переспросила она. — Ты запретил мне ехать к матери на праздники. Запер меня в городе. Солгал про болезнь дочери. Спал со своей бывшей женой. И называешь это разрядкой?
Он прошёл в комнату и ногой оттолкнул одну из сумок.
— Не начинай трагедию. Квартира хоть и твоего деда, но ремонт делал я. Деньги вкладывал я. Если хочешь, чтобы я ушёл, компенсируй половину. И вообще, кому ты без меня нужна? Со своими гербариями? Если бы не я, ты бы копейки считала. Ты скучная, понимаешь? Пресная. Юлия — огонь. А ты — болото. Я терпел это, потому что мне так было удобно. А теперь ты решила показать характер?
Он не просил прощения. Ни одного слова сожаления. Только обвинения и самоуверенность человека, привыкшего к безнаказанности.
— Уходи, — произнесла Оксана ровно. — Просто уйди.
— Уйду, — процедил он, подхватывая две сумки. — Ещё сама позвонишь, когда поймёшь, что одна не справишься. Тогда я подумаю, стоит ли тебя принимать обратно.
Он несколько раз сходил к лифту, вытаскивая остальные баулы. Оксана стояла, слушая гул кабины, которая увозила его вниз. Потом закрыла дверь и повернула засов.
Слёз не было. Вместо них — странная пустота и лёгкое, почти звенящее ощущение свободы где‑то глубоко внутри.
Первое мая встретило её ярким солнечным светом. Она проснулась не по будильнику, а от тёплого луча, скользнувшего по лицу. В квартире стояла тишина — но не гнетущая, а прозрачная, спокойная.
Празднику быть, решила она. Никто больше не отнимет у неё весну.
Оксана достала муку, яйца, сливки. Замесила тесто для медовика — того самого, который Олег презрительно называл «простецкой выпечкой», предпочитая модные чизкейки из кондитерских. По кухне разлился густой аромат мёда и карамелизованного теста. Она поставила в вазу ветви цветущей яблони — принесла их ещё пару дней назад, но держала на балконе, чтобы не слышать упрёков о «мусоре».
Включила старый джаз — музыку, которую обожал её дед.
Около двух часов дня в дверь настойчиво позвонили — резко, требовательно.
Оксана подошла к глазку.
На площадке стоял Олег. Один. Без вещей.
