— Куда ты собралась? — глухо спросил Тарас, и в его голосе впервые прозвучало не возмущение, а тревога.
— Ты шипишь, как будто я обязана отчитываться, — устало произнесла Оксана. — Но запомни: у меня есть я сама. И есть София. Этого более чем достаточно.
Она отодвинула стул и поднялась. Ни сумки, ни пальто — ничего не взяла. Просто прошла по коридору, распахнула входную дверь и вышла. Захлопнувшаяся створка прогремела так, будто поставила точку во всём, что происходило за столом.
Снаружи моросил мелкий ледяной дождь. Ноябрь в Киеве был промозглым и серым. Оксана шла, почти не ощущая ни ветра, ни сырости. В голове стоял звон, но сквозь него пробивалась странная лёгкость. Она решилась. Наконец произнесла вслух то, что годами копилось внутри, давило под рёбрами и не давало вдохнуть полной грудью.
Перед глазами всплыл день свадьбы. Тогда Галина, крепко обняв её, шепнула: «Береги моего мальчика, он у меня ранимый». Она берегла. Поддерживала, прикрывала, вытаскивала. Только вот кто хоть раз попытался защитить её?
Трёхкомнатная квартира на окраине Киева. Ипотека на пятнадцать лет. Документы оформлены на Тараса — потому что у неё тогда была подпорчена кредитная история из‑за долгов за лечение матери. Платежи вносила она, но собственником значился он. Машина — на нём. Даже диван и кухню брали в кредит по его паспорту.
Она всегда успокаивала себя: «Мы семья. Разве важно, на кого записано?» Оказалось — важно. И ещё как.
Вернулась она далеко за полночь. В квартире было темно. На кухне, в полумраке, сидел Тарас. Перед ним стояла опустевшая бутылка.
— Высказалась? Полегчало? — бросил он, не поднимая глаз.
— Да, — спокойно ответила Оксана. — Именно так.
— Маме стало плохо. Давление подскочило, увезли в больницу.
— Мне её не жаль.
Он резко повернулся к ней.
— Ты бессердечная! Это моя мать!
— А ты кто мне? — тихо спросила она. — Муж или вечный сын, который так и не вырос?
Ответа не последовало.
Утром всё шло, как обычно. Оксана разбудила Софию, помогла одеться, отвела в садик. Только Тарас из спальни так и не вышел.
Вечером на пороге появилась Галина — бледная, без привычной помады, в старом пуховике. За ней шагала Людмила, с видом человека, готового к разбирательству.
— Нам надо обсудить случившееся, — произнесла свекровь, даже не поздоровавшись.
— Я слушаю, — Оксана не предложила им присесть. Она стояла посреди гостиной, сложив руки на груди.
— Ты при всех унизила моего сына. Опозорила нас. Ты обязана извиниться.
— Перед кем именно? — спокойно уточнила Оксана. — Перед тобой? Или перед тем, кого ты вырастила?
— Он сам принимает решения!
— Правда? — усмехнулась она. — Кто закрывал его долги в институте? Кто устраивал его на первую работу? Кто ездил к начальнику, когда Тараса собирались уволить за прогулы? Ты, Галина. Ты создала для него реальность, где за любой проступок отвечает кто‑то другой. Сначала это была ты. Потом — я. Но я больше не собираюсь играть эту роль.
Людмила презрительно хмыкнула:
— Да без него ты никто. Квартира оформлена на него!
— Та самая квартира, за которую я семь лет перевожу деньги, — отчётливо произнесла Оксана. — У меня сохранены все чеки и банковские выписки. Каждый платёж. Я всё складывала. На всякий случай.
Лицо Галины вытянулось.
— Ты… собираешься подавать в суд?
— Если понадобится — да.
Повисла тишина. Из детской донеслась мелодия игрушки Софии.
— Чего ты добиваешься? — раздался голос из коридора. В проёме стоял Тарас, потерянный, будто загнанный в угол подросток.
Оксана посмотрела на него без прежней дрожи.
— Я хочу развестись, — произнесла она ровно, так, словно обсуждала что‑то будничное и совершенно неэмоциональное.
