— Унеси тарелку.
Игорь произнёс это спокойно, не отрывая взгляда от развернутой газеты. Оксана сидела напротив, лениво докручивая на вилке последние макароны. Перед ней — тарелка, кружка, столовые приборы. Всё это нужно было просто отнести к раковине. Ничего особенного. За два года я слышала подобные просьбы десятки раз. И почти столько же раз в ответ вспыхивал скандал.
— Я тебе что, домработница?
Она вскочила так резко, что стул с грохотом повалился на пол. Макароны слетели с вилки и разлетелись по столешнице. Игорь неторопливо сложил газету, поднял глаза на меня. Я едва заметно кивнула: не вмешивайся, я сама.
— Оксана, — сказала я ровным тоном. — Тебя попросили убрать твою тарелку. Не его. Твою собственную.
— Конечно. Ты всегда его защищаешь!
Я промолчала. Поднялась, подошла к полке, достала серый блокнот. Открыла на странице с закладкой. Запись номер сорок семь. Дата. Время. Причина — «тарелка». Вернулась к столу и поставила галочку. Оксана следила за каждым движением.
— Ты что, правда это записываешь?
— Да.
— Зачем?
— Мне нужно.
Она на секунду растерялась. В глазах мелькнуло нечто похожее на сомнение, но тут же сменилось привычным выражением — дрожащий подбородок, готовые слёзы.
— То есть я для тебя просто строчка в тетради? Галочка? Мама, ты в своём уме?
Я аккуратно закрыла блокнот и положила его перед собой. Пальцы были спокойны — я давно научилась держать их неподвижными.
— Это не ты — строчка. Это количество скандалов, которые ты устраиваешь из ничего. Сорок семь за два года. Почти по два каждый месяц. Иногда чаще.
Игорь поднялся, молча отнёс свою посуду в раковину. Проходя мимо, слегка коснулся моего плеча — едва ощутимо. В этом прикосновении было главное: ты не одна. Оксана заметила и вспыхнула снова.
— Конечно! Пусть сам себе всё моет! Домашний деспот! Я здесь как заключённая!
Дверь её комнаты захлопнулась так, что в буфете задребезжали чашки. Игорь вернулся к столу, снова развернул газету. За два года он сорвался лишь однажды — тогда сказал: «Оксана, достаточно». Она кричала так, что соседи стучали по батарее. Я тогда открыла блокнот и сделала очередную запись.
— Наталия, — тихо произнёс он. — Может, ей к Дмитро на лето? Смена обстановки.
— Он не возьмёт. У него Светлана и малыш.
Игорь кивнул и замолчал. Он вообще говорил мало. Спокойствие — вот его язык. И почему-то именно это спокойствие стало в доме главным обвиняемым.
Я ушла на кухню, включила воду. Шум струи перекрывал мысли. Смотрела на свои руки — сорок лет, короткие ногти, тонкие вены. Усталость была такой, что сводило челюсть. Я уже не помнила, когда нормально спала. Два года я просыпалась от каждого скрипа её двери. Ночью она демонстративно гремела посудой, днём хлопала створками шкафов, утром не вставала до одиннадцати, а потом жаловалась, что не выспалась.
На подоконнике стояла фотография — день нашей регистрации. Мы втроём: я, Игорь, Оксана. Она улыбается. Тогда я ещё не знала, что через полгода начнётся тихая война. А может, знала — в её взгляде уже тогда было что-то настороженное, когда она смотрела на Игоря в загсе. Я приняла это за смущение. А, возможно, она просто изучала противника.
Вечером она вышла из комнаты лишь раз — налить воды. Прошла мимо меня, будто я мебель. На мне была старая кофта Игоря, пахнущая его мылом. Оксана скривилась, словно я надела что-то неприличное.
— Скоро ужин, — сказала я.
— Не хочу.
— Там сыр, который ты любишь.
— Я не голодна.
Она исчезла за дверью. Я осталась в коридоре и почти наверняка знала, что будет дальше: кровать, телефон, длинное сообщение. И потом — скриншоты, которые дойдут до меня через третьи руки. «Меня не понимают». «Отчим — тиран». «Мама выбрала его».
Так и вышло.
В девять вечера завибрировал телефон. Юлия, мама одноклассницы Оксаны. «Наталия, извини, но Анна показала мне переписку. Ты видела, что написала Оксана?»
Я открыла изображение. Длинный текст в общем чате класса, с эмодзи и жалобными фразами.
«Девочки, я больше не могу. Мама меня предала. Её новый муж — настоящий тиран. Кричит по любому поводу. Я боюсь выйти на кухню. Она ведёт на меня досье — сорок семь пунктов! Как в лагере. Думаю, куда бы сбежать».
Я перечитала несколько раз. Игорь не повышал голос ни разу за всё это время. Ни разу. А под её сообщением уже сыпались ответы: «Держись», «Какой кошмар», «Ты сильная». Блокнот она запомнила. Значит, следила.
Я молча протянула телефон Игорю. Он прочёл, не садясь. Лицо осталось спокойным, только скулы напряглись.
— Понятно, — произнёс он. — Значит, я тиран.
И ушёл в ванную.
Я села за стол, раскрыла блокнот. Начала вести его в день, когда Игорь переехал к нам. Просто фиксировала факты: дата, повод, её слова, его реакция, мои действия. Через полгода стало очевидно — это не случайности. Это система. И у системы было имя — Оксана.
Я подошла к её двери и, не стуча, вошла. Она лежала с телефоном, наушник в ухе. Увидела меня — сняла.
— Что опять?
— Это ты написала?
Я показала экран. Она взглянула без тени смущения.
— Ну и?
— Это ложь. И про Игоря, и про блокнот. Он нужен мне, чтобы не сойти с ума.
— Это мой личный чат. Ты не имеешь права туда лезть.
— Мне его прислала мать твоей одноклассницы.
— Стучат друг на друга, молодцы.
Я присела на край кровати, спокойно взяла её телефон. Она даже не успела среагировать. Открыла переписку, нашла сообщение, нажала «удалить». Убедилась, что текста больше нет, и положила телефон на тумбочку.
— Ты вообще нормальная?
— Возможно, нет.
— Это моя страница!
— А это мой муж. Которого ты выставила чудовищем перед двенадцатью людьми. В четырнадцать лет ты уже понимаешь значение слова «клевета». Это не игра.
Она резко села, лицо покраснело, но слёз не было. Я вышла раньше, чем они могли появиться.
На кухне налила воды. Выпила. Потом ещё. Руки слегка дрожали — впервые за долгое время. И вдруг я поняла: это не страх и не злость. Это ощущение, что я наконец перестала сглаживать углы и терпеть.
Игорь вышел из ванной, в халате, с влажными волосами.
— Ты пила? — спросил он.
— Только воду.
Он сел напротив. Мы молчали. Минут через пять он произнёс:
— Сегодня я буду спать в гостиной.
— Зачем?
— Пусть видит результат. Если я, по её версии, тиран, значит, тиран ночует на диване.
Он посмотрел на меня внимательно, и в этом взгляде было что‑то такое, что я не сразу поняла — говорит ли он всерьёз или пытается разрядить обстановку.
