К тому району я не ездила уже, кажется, лет семь.
На перекрёстке, когда загорелся красный, Оксана вдруг тихо произнесла:
— Я думала, ты меня любишь сильнее.
— Сильнее кого? — спросила я, не сразу понимая.
— Его.
Я повернула к ней голову. Лицо у неё было совсем детское — заплаканное, растерянное. Точно такое же, как когда-то в пять лет, когда она потеряла своего плюшевого зайца и была уверена, что мир на этом закончился.
— Оксана, — сказала я спокойно. — Это не соревнование. Я люблю тебя. И его люблю. Но это ты решила, что вместе это существовать не может. Ты поставила меня перед выбором: либо он, либо ты. Я не хочу выбирать. Но если меня вынуждают — я выбираю не ломать человеку жизнь из‑за лжи.
Она ничего не ответила. До самого дома Дмитро ехала молча.
У подъезда неожиданно схватила меня за руку.
— Мам, я же пошутила тогда про побои. Ну глупость сказала. Я же ещё маленькая, мне можно.
— Тебе четырнадцать, — ответила я. — Это уже не «маленькая». В четырнадцать можно официально подрабатывать с согласия родителей. В четырнадцать получают паспорт. Это возраст, когда понимают, что слова имеют последствия.
Мы поднялись вместе. Дверь открыла Светлана — молодая, измученная, с пятном от молока на домашней футболке. Она посмотрела на Оксану так, будто перед ней неожиданная посылка, о которой никто не предупреждал. Но отступила в сторону, впуская.
Дмитро молча взял чемодан. В квартире было тесно: двухмесячный Иван в кроватке и трёхлетняя дочка Светланы, которая крутилась рядом.
Я внутрь не пошла. Наклонилась, поцеловала Оксану в лоб. Она смотрела на меня с обидой, почти с ненавистью — как на человека, который её предал.
— Позвоню в воскресенье, — сказала я.
И ушла.
Я ехала домой медленно. Впервые за долгое время — без спешки. Никто не ждал к обеду, никто не собирался устраивать скандал из‑за опоздания. Игорь на работе. Квартира пустая. Можно было не торопиться.
Я вдруг заметила, что по щекам текут слёзы. Без рыданий, без всхлипов — просто тихо текут. На светофоре водитель соседней машины что‑то крикнул мне через стекло. Я кивнула, даже не разобрав слов.
Дома было тихо. Я сняла куртку, прошла на кухню и просто села. Ничего не включала — ни чайник, ни радио. Не открывала холодильник. Просто сидела в тишине.
Потом, среди дня, в два часа, легла на кровать прямо в одежде — и уснула.
Проснулась в восемь вечера. Шесть часов подряд. Шесть часов без хлопков дверей, без громкой музыки из её комнаты, без протяжного «ма-а-ам». И мне ничего не снилось.
В ванной я посмотрела на себя в зеркало. Тёмные круги под глазами — мои, давние, никуда не делись. Но взгляд изменился. Он больше не был пустым.
Игорь вернулся около девяти. Зашёл, оглядел коридор — непривычно тихий.
— Отвезла? — спросил.
— Да.
— Как всё прошло?
— Плакала.
Он кивнул, снял куртку. Ни объятий, ни утешений — он не умел этого. Но позже, когда чистил зубы, вдруг позвал:
— Наталия.
— Что?
— Ты не обязана забирать её обратно сразу.
Я замерла в коридоре. За два года он ни разу сам не начинал разговор об Оксане.
— Знаю, — ответила я.
Он закрыл кран и лёг спать. Я устроилась рядом, слушая его ровное дыхание. И впервые за долгое время не прислушивалась к двери соседней комнаты.
Её просто не было.
Прошло два месяца.
Оксана звонит ежедневно. Сначала — по нескольку раз в день. Сначала жаловалась только на Дмитро, потом — на всех.
В первую неделю рыдала: «Мам, я не выдержу, мне тут тяжело». Во вторую — возмущалась, что Светлана заставляет гулять с коляской. «Я ей не нянька». В третью — что у неё нет своей комнаты, она спит на раскладушке в гостиной. В четвёртую — что Дмитро накричал, когда она забыла подогреть смесь, и Иван плакал почти полчаса.
— Мам, забери меня.
— Нет.
— Я больше никогда не совру.
— Я верю, что ты боишься. Но обратно не заберу.
— Почему?
— Потому что ты была готова отправить Игоря под следствие. Ты хотела, чтобы к нам пришла полиция. Ты собиралась давать показания. Я не могу притвориться, что этого не случилось.
— Я же попросила прощения!
— Ты извинилась, когда поняла, что всё раскрылось. Это не раскаяние. Это страх.
Она бросала трубку. Через несколько дней звонила снова.
Дмитро связывался со мной раз в неделю. Голос сухой, усталый.
— Наталия, сколько это ещё будет продолжаться?
— Столько, сколько потребуется.
— Светлана на пределе. Оксана не помогает, ходит обиженная. Иван почти не спит.
— Дмитро, ты её отец. Семь лет ты переводил алименты и ни разу не забрал её хотя бы на выходные. Теперь два месяца — и ты не справляешься?
— Это другое.
— Нет. Это то же самое. Учись справляться.
Он молчал. Потом тихо сказал:
— Я её не выгоню.
— Спасибо.
Мне кажется, ему помогает Светлана. Не тем, что уговаривает оставить. А тем, что рядом с молодой женой ему неловко выглядеть беспомощным.
Игорь про Оксану не спрашивает. Ни разу. И в этом есть своя деликатность. Когда мне хочется — рассказываю сама. Он слушает, кивает. Иногда произносит короткое «понятно». Однажды сказал: «Она ещё объявится». И всё.
Я начала спать по девять часов подряд. Ложусь в десять, просыпаюсь в семь — и ни одного тревожного пробуждения. Я забыла, что можно жить без постоянного напряжения.
В квартире тихо. Никто не хлопает дверью.
Но иногда в три ночи я открываю глаза. Не из‑за шума — из‑за абсолютной тишины. Лежу и думаю: а вдруг ей там по‑настоящему плохо? А вдруг я пропустила момент, когда нужно было простить, обнять, дать ещё шанс?
Тогда я встаю и иду на кухню. На столе лежит серый блокнот. Сорок семь записей. Последняя — в тот четверг, когда появился синяк.
Я не открывала его все эти два месяца. Просто знаю: там сорок семь случаев. Сорок семь раз я сглаживала, оправдывала, просила прощения за Игоря перед дочерью. Сорок семь раз убеждала себя: подростковый возраст, перерастёт. Сорок семь раз ложилась спать с чужой виной на плечах.
Может, следовало выдержать и сорок восьмой.
А может, я имела право остановиться.
Вчера Оксана звонила одиннадцатый раз за неделю. Плакала. Сказала, что Дмитро бросил фразу: «Раз мама не забирает — живи как знаешь». Я выслушала и ответила:
— Когда я снова смогу тебе доверять, тогда заберу. Сейчас — нет.
— И когда это будет?
— Я не знаю.
Она отключилась. Я не перезванивала.
Вечером Игорь принёс с рынка клубнику. Поставил миску на стол. Я съела три ягоды — и неожиданно расплакалась. Впервые за два месяца. Не из‑за Оксаны. Из‑за себя.
Сегодня утром я убрала блокнот на верхнюю полку шкафа. Не выбросила. Просто спрятала повыше.
Я перегнула палку? Слишком жёстко поступила, напугав её полицией? Или два года терпеть ложь и попытку разрушить семью — это было уже за гранью?
