Его усмешка была едва заметной — только одним уголком губ. Я так и не разобрала: это ирония или он действительно решил устроить демонстрацию принципов.
Ночью я почти не сомкнула глаз. Слышала, как он переворачивается с боку на бок — наш диван короткий, Игорю на нём тесно. Он вздыхал, скрипели пружины. А я лежала одна на большой кровати и чувствовала странную пустоту рядом. Пространства было много, сна — ни капли.
Ровно в полночь из её комнаты хлынула музыка. Громко, с басами. Я поднялась, постучала. Через минуту стало тихо. В два часа всё повторилось. В этот раз я даже не встала. Лежала и смотрела в потолок. Подумала: надо купить беруши.
Потом мысленно оборвала себя. Нет, дело не в берушах. Нужно решать не звук, а то, что за ним стоит.
Только вот что именно — я пока не понимала.
Прошла неделя. Игорь снова спал в спальне. Оксана притихла, стала подчеркнуто корректной. Почти ласковой. Я знала её слишком хорошо, чтобы радоваться. Для неё тишина — это не мир, а пауза перед новым ходом.
В субботу приехала моя сестра Ольга с мужем. Я с утра возилась с пловом, Игорь прикручивал полку в ванной. Оксана сидела на кухне и нарезала огурцы. Я попросила помочь — она кивнула без споров, даже улыбнулась. У меня внутри потеплело: может, правда что-то меняется?
За столом болтали о работе, о рыбалке, о мелочах. Игорь, как обычно, больше слушал, чем говорил, иногда кивал. Оксана ковыряла вилкой в тарелке, молчала. И вдруг, ни с того ни с сего, подняла голову.
— Тётя Оля, можно я у вас немного поживу?
Сестра растерялась.
— У меня? А зачем, солнышко?
— Просто… дома тяжело.
— Что значит тяжело?
Оксана пожала плечами. Сначала посмотрела на меня, потом на Игоря. И я уже знала — сейчас прозвучит то самое.
— Он при всех меня унижает. Вчера назвал тупой овцой. Мама слышала и ничего не сказала.
Вилка звякнула о тарелку — я положила её слишком резко. Игорь аккуратно поставил стакан на стол. Ольга переводила взгляд с меня на него, муж её нахмурился.
— Игорь, ну ты даёшь… — неуверенно сказала сестра.
— Я такого не говорил, — спокойно ответил он.
Я повернулась к дочери.
— Когда это произошло?
— Вчера вечером. Пока ты была в ванной.
— Я вчера мылась десять минут. С семи сорока до семи пятидесяти. Игорь в это время смотрел матч в зале. Ты сидела в своей комнате. Вы даже не пересекались.
Она моргнула — быстро, нервно. Сжала губы.
— То есть я всё выдумала? Удобно. Я, значит, вру.
— Тогда объясни, — сказала я. — Где это было? Кто слышал? Что именно он сказал?
Она молчала.
— Ты только что придумала сцену, которой не существовало. При родной тёте. Зачем?
— Потому что ты меня не слышишь! — выкрикнула она.
Стул отлетел назад. Она ушла к себе, громко хлопнув дверью.
Ольга сидела растерянная.
— Наталия, у вас что-то совсем нехорошо.
— Я знаю, — ответила я устало.
— Ты думала, что с этим делать?
— Думала. Отправить к Дмитру. Но у него Светлана с малышом. Он вряд ли согласится.
— Ты с ним говорила?
Я промолчала. Нет, не говорила. Боялась услышать «нет». Потому что тогда пришлось бы признать: девать её некуда. И мы застряли в этом втроём.
Гости уехали раньше обычного. На кухне остались мы с Игорем. Он мыл тарелки, я вытирала их полотенцем.
— Игорь, — сказала я.
— Да?
— Сегодня я впервые сказала ей: докажи.
— И правильно сделала.
— Она не ожидала.
— Заметил.
Я смотрела на его руки в мыльной пене, на шею, перепачканную краской после ремонта. И вдруг ощутила страх.
— Мне страшно, — призналась я.
— Из-за чего?
— Боюсь, что дальше будет только хуже.
Он кивнул. Не стал утешать. Просто кивнул.
В ту ночь я долго не спала. Вспоминала Дмитра, наш развод. Оксане тогда было семь. Она всё понимала. Он ушёл не к другой — просто устал. Мы три года жили как соседи, почти не разговаривали. И она росла в этом холоде.
Для неё отец — тот, кто ушёл. А я — та, кто не удержала. Когда появился Игорь, она решила: если мама смогла заменить папу, значит, и меня сможет заменить.
Я читала об этом у психолога. В четырнадцать лет ребёнок отчаянно проверяет: его точно не бросят? И если не получает уверенности, разрушает связь сам — чтобы самому уйти первым.
Я это понимала. Два года я всё списывала на возраст.
Но в тот день, за столом, когда она так легко солгала Ольге, во мне что-то треснуло. Маленький крепёж, который держал конструкцию. Сегодня она придумывает оскорбления. Завтра — что он её толкнул. А потом? Я буду снова и снова объяснять: «это подростковое, она не со зла». А Игорь будет молчать. И список его «преступлений» в её голове будет только расти.
Я не видела, куда ведёт это «потом». Только чувствовала — оно нас раздавит.
На следующий день Оксана до вечера не выходила из комнаты. Когда появилась, прошла мимо с поднятой головой — демонстративная обида. Обычно я сдавалась на второй день: приносила чай, спрашивала, всё ли нормально. В этот раз я не пошла. Готовила ужин и слушала, как она нарочито громко ходит по коридору.
Игорь вернулся с работы, сел за стол.
— Позвать её? — спросил он.
— Не надо. Если захочет — выйдет сама.
Он посмотрел на меня удивлённо. Я всегда относила ей тарелку в комнату. Всегда.
В одиннадцать Оксана вышла, достала из холодильника колбасу, отрезала ломоть и съела стоя. Смотрела на меня вызывающе.
— Ты не принесла мне ужин.
— Нет.
— Почему?
— Потому что ты уже не ребёнок.
— Раньше приносила.
— Раньше — да. Теперь — нет.
Она пожала плечами и ушла. Я ещё немного посидела на кухне и отправилась спать. Игорь лежал с телефоном.
— Я больше не буду её подхватывать, — сказала я, глядя в потолок.
— В каком смысле?
— Если сама падает — пусть падает.
Он ничего не ответил. Только нашёл мою ладонь под одеялом и сжал.
И стало хуже.
В четверг я вернулась домой около семи. В прихожей пахло её сладкими духами. Оксана сидела на кухне. Рукав толстовки был закатан почти до плеча. На предплечье — тёмное пятно, с синевато-зелёным оттенком по краям.
Я поставила сумку, подошла ближе.
— Что это?
— Синяк.
— Откуда?
Она долго молчала, мешала ложкой чай — хотя сахар давно растворился. Потом подняла глаза. Сухие, блестящие.
— Мам.
— Я слушаю.
— Игорь меня ударил.
В голове стало пусто, как после хлопка перегоревшей лампы.
— Когда?
— В четверг.
— Сегодня четверг.
— Сегодня. Утром. Ты ушла на работу, я проснулась, он был на кухне… — она сделала паузу, глядя на меня в упор.
