Я подвинула к нему тарелку. Картофель, запечённая куриная грудка, брокколи на пару — для Олега без масла, у него реакция на молочный белок. Тарас даже не взглянул на еду. Его взгляд был прикован ко мне.
— Знаешь, Оксан, — произнёс он, откинувшись на спинку стула, — я сегодня понял одну вещь. В этом доме я единственный, кто держит всё на себе.
Я опустилась на стул напротив. Карандаш, которым я заколола косу, сполз — я машинально поправила его. За спиной Тараса на холодильнике висело расписание: два больших листа, исписанных цветными маркерами. Понедельник — зелёным, вторник — синим. У Марии английский дважды в неделю. Гимнастика — тоже два раза. У Олега занятия по конструированию по пятницам. Поликлиника — без чёткого графика, по необходимости.
Он ни разу туда не смотрел. Будто этих листов не существовало.
— Двести тысяч, — продолжил Тарас. — В этом месяце я принёс в дом двести. А ты со своей половиной ставки — тридцать. Сама посчитай.
— Я считаю, — спокойно ответила я.
— Семь к одному, Оксан.
— Семь к одному, — повторила я.
Из детской донёсся спор — Мария что‑то доказывала брату, тот начал хныкать. Я слышала каждое слово, каждый всхлип, но осталась сидеть.
Десять лет. Триста шестьдесят пять дней ежегодно. Примерно четыре тысячи семьсот ужинов за это время — и ни одного «спасибо».
Десять лет одна и та же мелодия, только гарнир меняется.
В первый год после свадьбы он говорил иначе: «Ты у меня такая хозяйственная», «С тобой спокойно», «Ты всё умеешь организовать». Это было до рождения Марии. После её появления появилось: «Ну ты же мать». Когда родился Олег — «Ты всё равно дома». А потом закрепилось: «Семья держится на мне». Формулировки менялись почти незаметно. Я даже не уловила момент, когда исчезло «ты у меня». Наверное, где‑то на пятом году.
— Я вымотался. У меня двадцать человек в подчинении. Каждый звонит, каждому что‑то нужно. Всё на мне. А ты — дома. Тепло, спокойно.
Из детской раздался плач. Олег.
— Ма‑ам!
Я поднялась. Тарас не шелохнулся.
— Оксан, разберёшься?
Я уже шла по коридору.
Олег стоял посреди комнаты, зажимая нос ладонью. На полу рассыпались синие фломастеры. Капли крови. Мария стояла рядом, побледневшая.
— Я не специально! Мам, честно, я не специально. Я просто хотела взять свой. Я просила его. Я говорила… — её подбородок дрожал.
Девять лет. А уже знает: если что‑то случилось с младшим, отвечать будет старшая. Раньше, чем научилась свободно читать.
Я опустилась на колени, достала салфетки. Осторожно запрокинула Олегу голову, прижала ткань к переносице. Его ухо было горячим — он всхлипывал. Я сидела так, пока кровь не остановилась. Мария тихо плакала рядом, стараясь не шуметь, чтобы папа из кухни ничего не услышал. Свободной рукой я провела по её волосам.
— Мария, я тебя не обвиняю. Поняла?
Она кивнула, не отводя взгляда от брата.
Потом — ванная, умывание, новая футболка для сына. Мою я замочила в холодной воде — вся была в красных пятнах. Вернулась, собрала фломастеры — пятнадцать штук, пересчитала, разложила по коробке. Мария молча помогала.
Когда я вошла в кухню, Тарас ужинал, пролистывая что‑то в телефоне.
— Ну что, решила? — спросил он, не поднимая глаз.
— Да.
Я села напротив. Еда давно остыла, аппетита не было.
— И ещё, — он наконец оторвался от экрана. — Ты, конечно, решай сама, но эта гимнастика Марии… зачем? Бесполезно же. Гнётся себе и всё. Английский — понимаю. А второе — это уже твоя прихоть.
Я аккуратно положила вилку на стол.
— Восемь часов, — произнесла я.
— Что восемь?
— Восемь часов в день у меня уходит на дом: готовка, стирка, уборка, уроки с Марией, занятия с Олегом.
Он моргнул.
— Плюс примерно четыре часа в машине. Школа — к восьми сорока пяти. Сад — к девяти. Английский — в три. Гимнастика по вторникам и четвергам в пять. Конструирование по пятницам в шесть. Каждый день туда и обратно.
— Ты сейчас что, часы считаешь? Я про деньги говорю.
— А я — про время. Ты считаешь доходы, и это важно. А я считаю часы. И хочу, чтобы их тоже замечали.
Повисла пауза.
Я вдруг отчётливо услышала тиканье кухонных часов. Раньше их будто не существовало.
Тарас смотрел на меня так, словно за этим столом сидел незнакомый человек.
— Ты какая‑то резкая стала, Оксан.
— Я просто такая, какая есть.
Я встала, убрала тарелку в раковину. Олег подошёл, обнял меня за ногу.
— Мам, включишь мультик?
— Сейчас включу. Иди в комнату.
Он убежал.
Тарас продолжал сидеть. Телефон держал в руках, но не листал. Я видела это в отражении духовки. Он просто смотрел в экран и думал. Возможно, впервые за десять лет.
Через неделю предстоял юбилей свекрови — шестьдесят пять лет. Олена Богдановна позвонила с утра.
— Оксаночка, ты у нас хозяйка золотая. Всё на тебе держится. Гостей будет человек тридцать, не меньше.
— Записываю, — ответила я.
Я не стала напоминать, что в прошлый раз эти же тридцать человек размещались в три очереди: одни ели, другие ждали, третьи стояли у телевизора. Дядя Богдан тогда устроился на подоконнике. А свекровь сказала: «Зато как душевно».
— И обязательно возьми икру «Камчатскую». «Сахалинская» не подходит. И торт — «Прага», как Тарас в детстве любил. Я же не для себя прошу, ты пойми. Ради сына. Чтобы на столе всё было правильно.
— Понимаю, — сказала я.
— Вот и умница.
Я записала всё на том же холодильнике, чёрным маркером: оливье — тридцать порций. Сельдь под шубой — два больших противня. Мясо в горшочках. Торт. Две корзины цветов — одну от меня, вторую от детей. Заказать такси, чтобы отвезти и вернуть родителей. Погладить две льняные скатерти.
И подумала: за десять лет это уже второй её юбилей, который я полностью вытягиваю одна.
Тарас в гостиной смотрел видео и громко смеялся.
Я дважды подчеркнула слово «торт».
К субботе всё было готово: тридцать порций оливье, два противня «шубы», мясо в керамических горшочках, «Прага», которую так любила Олена Богдановна. Цветы куплены, такси заказано, стулья расставлены в её гостиной. Праздновали у неё.
Готовить я начала ещё в пятницу, в шесть утра. Отварила овощи, яйца, всё нарезала, перемешала. К вечеру разделывала две крупные сельди — по килограмму каждая. Слои выкладывала аккуратно, ровно. Мясо мариновала ночью. В субботу с утра — запекала в горшочках. Торт испекла заранее, чтобы пропитался. Параллельно — две стирки, три приёма пищи для детей, отвезти Марию на гимнастику, забрать Олега из сада. Спала четыре часа.
Тарас помог донести коробки до машины. Взял одну.
— Эта тяжёлая, — сказал он.
Потом вторую. Третью я несла сама.
В квартире свекрови я была уже в восемь утра: нарезала, подогревала, сервировала. Тарас с отцом пили кофе на балконе и обсуждали автомобили. Олена Богдановна зашла, окинула взглядом стол.
— Оксаночка, икра не та. Я же говорила — «Камчатскую». А ты какую купила?
— «Сахалинскую».
— Ну вот, — вздохнула она и вышла.
Через двадцать минут вернулась.
— Сельдь слишком мелко нарезана. Я люблю, чтобы кусочки были крупнее.
Я молча кивнула.
Ещё спустя час:
— Оксаночка, а в горшочках укроп есть? Ты же знаешь, мой желудок его не переносит.
— Я добавила совсем немного, сверху, — спокойно ответила я, продолжая расставлять тарелки, и чувствовала, как внутри медленно нарастает усталость перед тем, как начнут собираться гости.
