Я тихо опустилась рядом с Олегом. Осторожно вытерла его после купания, надела пижаму, уложила под одеяло. Присела на край кровати. Он придвинулся ближе и устроил голову у меня на коленях. Дыхание уже было спокойным, ровным. Лоб — прохладный. Я медленно проводила ладонью по его щеке.
— Мам… — прошептал он, не размыкая век. — Папа на меня не сердится?
Моя рука замерла в воздухе.
— С чего ты это взял?
— Он ко мне не заходил.
Я сглотнула.
— Папа просто устал. У него работа.
— А-а… — тихо отозвался он.
Больше он ничего не сказал. Я сидела, пока его дыхание не стало совсем глубоким, сонным. Потом ещё какое‑то время не двигалась, будто боялась нарушить тишину.
На кухне, на дверце холодильника, висел мой синий блокнот. В нём — все контакты, связанные с детьми: педиатр, аллерголог, лор, страховая, школа, садик, Олена Викторовна. Весь наш маленький мир, расписанный по страницам.
Я раскрыла его. Перелистнула. Нашла строчку: «Тарас — мобильный». Поднесла ручку. Провела жирную линию поверх номера.
Постояла секунду. Затем вырвала лист целиком. Скомкала и бросила в ведро.
Села за стол. Сидела прямо, без слёз. В голове крутились цифры: трое суток с температурой тридцать девять и четыре. Семь походов в поликлинику за год — и ни разу он не был рядом. Ни одного раза.
Из гостиной доносился голос футбольного комментатора. На экране, видимо, кто‑то забил. Тарас радостно выдохнул.
В субботу утром позвонила мама — Галина Петровна.
— Оксаночка, у тебя голос какой‑то… — настороженно сказала она.
— Олег болел. Сейчас уже лучше.
— А Тарас?
— На работе. Потом в магазин собирался.
Мама помолчала.
— Может, приедешь? Хоть на денёк.
— Не получится, мам. Дети.
— Так это и его дети тоже. Пусть побудет с ними.
— Он не остаётся.
Опять пауза.
— Ты всё равно подумай. Я всегда тебе рада.
Минуло две недели. Олег снова пошёл в садик, кашель ушёл, лекарства допили. Всё вернулось к обычному ритму — без градусников и ночных подъёмов.
В понедельник я отвезла Марию к школе к восьми сорока пяти, Олега — к девяти в сад. Потом поехала к себе: у меня было два урока у седьмого класса, разбирали деепричастные обороты. В час дня забрала Олега, к трём — Марию после английского. Уроки делали на кухне. В пять я заскочила в супермаркет: молоко, хлеб, фарш. К шести мы были дома. Я жарила котлеты, Олег строил что‑то из лего на ковре, Мария рядом со мной читала «Мэри Поппинс», уже вторую главу.
В семь сорок появился Тарас.
Я стояла у раковины, мыла тарелки. Котлеты томились в духовке.
Он вошёл, сел на табурет в прихожей, уткнулся в телефон. И так просидел минут двадцать, не поднимая глаз.
Я подошла, вытирая руки полотенцем.
— Ужин готов.
— Сейчас, — не глядя ответил он.
Наконец прошёл на кухню. Ел, продолжая листать экран.
— Слушай, — сказал он, доедая, — а где мои голубые носки? Завтра встреча с заказчиком, костюм тёмный, к нему те самые нужны. Ты их постирала?
Я смотрела на него и чувствовала, как внутри что‑то выравнивается.
Двадцать минут на табурете. Я с утра — по расписанию: дети, уроки, дорога, готовка. А он — про носки.
Голубые.
Как тот листок с расписанием на холодильнике, который он ни разу не прочитал. Как карандаш, которым я подкалываю волосы, — он никогда его не замечал.
Я аккуратно сложила полотенце, сначала вчетверо, потом ещё раз.
— В шкафу. Верхний ящик слева. Там же, где всегда.
— Я смотрел — нет их.
— Значит, плохо смотрел.
Он поднялся. Я пошла следом.
В спальне открыла комод, достала пару голубых носков и положила на тумбочку.
— Вот.
— Спасибо. Я думал, ты не успела постирать.
— Не успела, — спокойно ответила я. — Они чистые ещё с прошлой недели.
Он кивнул, лёг на кровать и снова взялся за телефон.
Я вышла, притворила дверь и задержалась в коридоре.
И вдруг ясно поняла: я уеду.
Не из‑за носков. А потому что он не спросил, как Олег чувствует себя после болезни. Не поинтересовался, как у Марии в школе. Не заметил, что я не спала почти три ночи. Не заметил ничего.
Носки — это просто мелочь. А причина — десять лет.
Я уеду. Сегодня.
Внутри было тихо и холодно. Ни слёз, ни крика. Будто кто‑то щёлкнул выключателем — и всё стало серым. Я посмотрела на свои ладони: они были спокойны, без дрожи. Так бывает, когда решение уже принято.
В кладовке стоял чемодан — тот самый, с которым мы когда‑то летели в свадебное путешествие. Серый, с потёртой лентой. Я принесла его в спальню. Тарас даже не поднял головы.
— Ты куда собралась?
— К маме.
— Зачем?
— На две недели.
Он наконец посмотрел на меня.
— Ты серьёзно?
— Более чем.
— А дети?
— Останутся с тобой.
Он сел.
— Оксана, ты что? У меня работа. Олег только переболел. Мария учится. Это же твоя…
— Территория? — перебила я. — Теперь две недели — твоя.
Я открыла шкаф. Сняла несколько блузок, юбку, свитера. Сложила бельё, косметичку, зубную щётку. Захватила книгу, которая второй месяц лежала на сорок седьмой странице.
— Это из‑за носков? — спросил он.
— Нет. Совсем не из‑за них.
Я закрыла чемодан и пошла на кухню. Взяла лист бумаги.
«Тарас. Я уехала к маме на две недели. Вернусь четырнадцатого числа. Не звони — отвечать не буду. Расписание детей — на холодильнике. Педиатр записан в синем блокноте, страница четвёртая. Аллерголог — следующая. Ближайшие аптеки отмечены в карте на телефоне у Марии. Олегу нельзя молочное — ни сыр, ни творог, ни йогурт. Мария делает уроки сама, но проверь. Стирка — вторник и пятница. Мусор — ты знаешь. Школа в 8:45, сад в 9:00. Кружки — в расписании. Ты же сильный. Справишься».
Подписала: «Оксана».
Добавила ниже: «Марии нужен новый купальник для гимнастики — старый мал. У Олега в среду физкультура, мешок для формы в нижнем ящике у Марии. Деньги — в верхнем ящике комода. Десять тысяч гривен».
Я перечитала. Строку с дополнением зачеркнула. Деньги всё равно положила под записку.
Зашла к Марии. Присела рядом.
— Машенька, я поеду к бабушке Галине на две недели. Папа останется с вами.
Она смотрела серьёзно.
— Почему?
— Так нужно. Ты у меня взрослая, поможешь папе с Олегом.
— Ты вернёшься?
— Четырнадцатого числа.
Она кивнула — совсем по‑взрослому.
Я обняла её. Заглянула к Олегу — он спал. Подоткнула одеяло, поцеловала в лоб.
В коридоре Тарас стоял, опираясь на косяк.
— Оксана… не надо.
— Я уже всё решила.
— А если что‑то случится? С детьми?
— Позвони моей маме. Номер у Марии в телефоне — «Бабушка Галя».
— А тебе?
— Я не отвечу. Две недели.
Он смотрел растерянно, почти как Олег в первый день в садике.
— Ты не из тех, кто уходит, — тихо сказал он.
— Я и не ухожу, — ответила я. — Я просто уезжаю. На время. Хочу посидеть на маминой кухне и послушать, как тикают часы. И понять, по чему я ещё способна скучать.
Я взяла чемодан, спустилась к машине и повернула ключ зажигания.
