На плите светились цифры — 23:40. Я устроилась за кухонным столом с кружкой давно остывшего чая и тщетно пыталась вникнуть в материалы по чужому банкротству. Текст расплывался перед глазами.
Тарас опаздывал уже третий вечер за эту неделю.
В замке повернулся ключ. Я даже не вскинула голову — просто перелистнула страницу. Конкурсный управляющий настаивал на мировом соглашении, а мне нужно было до утра решить, стоит ли клиенту соглашаться.
— Оксана, ты ещё бодрствуешь?
Голос звучал непривычно мягко. Тоже уже в третий раз за последние дни. Тарас появился в дверном проёме кухни — с пятью белыми розами в блестящей упаковке и с выражением человека, который заранее чувствует вину, но извиняться не собирается.
— Вот, — он положил букет прямо на мои бумаги. — Увидел и подумал о тебе.
Цветы пахли дешёвым ароматизатором. Пять штук. За двадцать восемь лет нашего брака он ни разу не приносил мне цветы без повода. Были восьмые марта, юбилеи, пару раз — роддом. Годовщину он вспомнил всего однажды.
А сейчас — обычная среда. Почти полночь. И никакого праздника.
— Спасибо, — я взяла розы и поставила их в пустую банку из‑под маринованных огурцов. Доставать вазу ради пяти стеблей не хотелось.
Тарас наблюдал, как я неловко подгоняю цветы под горлышко банки, и его улыбка постепенно тускнела.
— Ты ужинал?
— Да, заказали в офисе.
Я кивнула. От него тянуло чужими духами. Я тогда ещё не знала, что их хозяйку зовут Юлия. Просто чужими — сладкими, с явной ванильной нотой и чем‑то цветочным, слишком молодым. Двадцать лет я работаю с делами о несостоятельности и знаю: у каждого краха есть свой запах. У этого он был ванильный.
— Оксана, — Тарас сел напротив. Букет заслонял ему обзор, и он отодвинул его в сторону. — Нам нужно поговорить.
Эта фраза обычно предваряет либо похороны, либо развод. Похорон в планах не было.
— Говори, — я закрыла ноутбук.
Он помедлил, потер переносицу, посмотрел на свадебную фотографию на стене — там я в кремовом костюме вместо традиционного платья, а он в галстуке, который выбирала моя мама.
— Понимаешь… Я в последнее время много думал. О нас. О себе. Мне пятьдесят два, а ощущение, будто жизнь прошла мимо.
— Понятно.
— Я не обвиняю тебя. Ты хорошая жена. И была, и есть. Но мы будто отдалились. Стали чужими, разве нет?
Я не стала ни соглашаться, ни спорить. Только смотрела на него. Чужой аромат, неуместные розы, заранее выученный текст. Всё это складывалось в один файл: «муж решил, что влюблён».
— Ближе к сути, Тарас. У меня утром заседание.
Он явно рассчитывал на слёзы или истерику. Сценарий дал сбой.
— Я встретил женщину, — наконец выдохнул он. — Её зовут Юлия. Ей двадцать шесть. И я… кажется, люблю её.
Двадцать шесть. В этом возрасте я уже защитила диплом, работала на полставки и нянчила нашего старшего сына. Учебники и пелёнки у меня лежали рядом. А Юлия в свои двадцать шесть, видимо, улыбалась в офисных коридорах мужчинам за пятьдесят.
— Поздравляю, — спокойно сказала я.
— В каком смысле?
— В прямом. С любовью тебя. Не каждому выпадает такое счастье.
Он смотрел настороженно, словно ждал взрыва, а получил тишину.
— Оксана, ты вообще поняла? Я сказал, что люблю её.
— Я услышала.
Молчание повисло густое. Его взгляд скользнул на мою руку — на тонкое обручальное кольцо из жёлтого золота, купленное в девяносто седьмом в маленьком магазине возле метро. Потом он посмотрел на своё — он не снимал его ни разу, палец за годы располнел, металл врезался в кожу.
— Давай обсудим всё завтра, — предложил он. — На свежую голову. Мы оба устали.
— Хорошо.
Он ушёл в спальню. Я ещё почти час просидела на кухне. Смотрела на белые розы в стеклянной банке и считала. Не слёзы — цифры. Когда не знаешь, что чувствовать, удобнее считать.
Полгода. Значит, всё началось весной. Тогда он внезапно отказался от жареной картошки — «надо держать форму». Купил рубашку не в гипермаркете, а «в нормальном магазине», и без меня. По пятницам стал задерживаться — «встречи с партнёрами».
Партнёра звали Юлия. Ей было двадцать шесть.
Я не плакала ни в тот вечер, когда впервые уловила посторонний аромат, ни сейчас, когда услышала имя. В моей практике клиенты проходят стадии: шок, отрицание, торг. Я этап торга пропустила. Сразу перешла к планированию.
В спальне скрипнула кровать, щёлкнул выключатель. Человек, признавшийся жене в любви к другой, спокойно уснул через стену.
Я вылила холодный чай, сполоснула кружку и вышла в прихожую. В зеркале увидела себя — пятьдесят лет, простые серьги-гвоздики, седина у висков, которую я никогда не закрашивала. Обычная женщина своего возраста.
Юлии — двадцать шесть.
Соревноваться с ней я не собиралась. Это было бы смешно. У меня были другие планы.
Пять лет назад я уже делала расчёты. Тогда вышло двенадцать миллионов.
Интересно, он об этом помнит?
Утром Тарас выглядел иначе: выспавшийся, собранный, в новой рубашке. Он налил себе кофе из френч‑пресса и сел напротив меня за тот же стол. Розы я убрала на подоконник — чтобы не мешали.
— Оксана, я всё обдумал, — начал он без вступлений. — Давай без истерик и юристов. По‑человечески.
— Давай.
— Ты переедешь к маме. Ей восемьдесят, ей нужен уход. Тебе будет удобно. Мы быстро оформим развод — без раздела, мирно. Ты же сама юрист, знаешь, сколько тянутся такие процессы.
Он сделал глоток и продолжил уже уверенно, как на деловой встрече:
— Квартира остаётся мне. Я здесь прописан, я привык. Юлия… она переедет сюда. Думаю, к пятнице. Дача тоже моя — я её строил. Машина — тем более. Ты на неё и не претендуешь, да и водишь неуверенно.
Я молчала.
— А тебе я буду переводить деньги каждый месяц. Я же не чудовище. Тысяч тридцать гривен — нормально? На мамину пенсию плюс тридцать сверху — вполне.
