— Вполне хватит, — продолжал он тем же рассудительным тоном. — Кофе выпьешь в любимой кофейне, к мастеру сходишь. Всё‑таки двадцать восемь лет вместе — я помню.
— Двадцать восемь, — эхом повторила я.
— Вот именно. И только без сцен, ладно? Без «как ты мог» и «я тебе всю жизнь отдала». Если уж честно, обеспечивал семью я. Ты, Оксана, жила, по сути, в готовых условиях.
Двадцать восемь лет — «в готовых условиях». Я отметила это про себя. Фраза не новая: последние годы Тарас любил бросить нечто подобное, особенно после пары лишних рюмок на чужих праздниках. Но сегодня это прозвучало иначе — не как самодовольная бравада, а как официальный тезис, пункт его продуманного плана.
Я сделала глоток чая.
— Тарас, — спросила я спокойно, — а Юлия сейчас где работает?
— У меня. Помогает с бумагами.
— Давно?
— Уже месяцев шесть.
Полгода. Я перевела взгляд на улицу. Во дворе мусоровоз пытался развернуться, водитель в яркой жилетке спорил с дворником — контейнеры поставили не туда. Обычная, приземлённая сцена. Чужая.
— Её родители в курсе? — поинтересовалась я.
— Оксана, при чём здесь родители? Мы сейчас о другом. Тебя устраивает тридцать тысяч или нужно больше?
— Где она живёт?
— С подругой снимает квартиру. Далековато ездить ко мне. Да и зачем? Пока ты переберёшься к маме, жильё всё равно будет пустовать. Логично использовать его.
Логично. У него всё всегда было «логично». Пять лет назад срочно вывести активы — логично. Потом запутаться в собственных схемах — тоже логично. Теперь переселить двадцатишестилетнюю помощницу в мою квартиру — тем более логично.
— А вещи? — спросила я. — Мебель как будем делить?
Он недовольно поморщился.
— Оксана, ну какая мебель? Ты же к маме переезжаешь, у неё всё есть. Если хочешь — забери свой свадебный сервиз. Он тебе дорог, я понимаю.
Сервиз. Чешский, на двенадцать персон. Почти три десятилетия доставала его по праздникам — Новый год, дни рождения детей. Теперь он выступал в роли компенсации за двадцать восемь лет брака.
— Хорошо, — сказала я. — Заберу.
— Вот и отлично. Значит, договорились.
Я аккуратно поставила чашку на блюдце. Руки были удивительно спокойны, хотя внутри всё дрожало. Но двадцать лет переговоров с должниками и кредиторами приучили меня держать лицо, даже когда оппоненты кричат и швыряют папки.
— Тарас, — произнесла я, — дай мне время до завтра. Я всё обдумаю и утром скажу своё решение.
Он улыбнулся — той самой снисходительной улыбкой, которой когда‑то сын выпрашивал конфету, чувствуя, что мама уже почти согласилась.
— Вот это правильно. Без истерик, по‑взрослому. Я знал, что мы спокойно всё решим. Утром скажешь?
— Утром.
— Тогда я предупрежу Юлию, что к пятнице переезжаем.
— Предупреждай.
Я не обернулась. Смотрела, как мусоровоз наконец выехал со двора.
Он допил кофе, неожиданно поцеловал меня в макушку — жест, которого не было, кажется, целый год, — и ушёл. Щёлкнул замок, проехал лифт, на лестничной площадке кто‑то уронил связку ключей.
Когда дом стих, стало слышно, как в кухне размеренно капает вода. Кран подтекал уже полгода. Тарас собирался вызвать сантехника, но, как выяснилось, у него всё это время были более срочные дела.
Я прошла в кабинет. В шкафу, за папками с материалами по делу одного машиностроительного предприятия, лежала ещё одна папка — тёмно‑коричневая, с потёртыми краями. Мама подарила её мне на сорокалетие: «Юристу нужна солидная вещь». Пять лет она ждала своего часа.
Я вынула её и раскрыла на столе.
Документы лежали в идеальном порядке, как я их разложила в декабре две тысячи двадцатого. Каждый лист — в отдельном файле. Нотариальные копии с печатями. Платёжные поручения с банковскими отметками. Выписки из реестра. Протоколы собраний участников ООО. Всё, что может понадобиться в споре, который ещё не начался, но однажды неизбежно случится. Профессиональная привычка: собирать доказательства заранее, даже если надеешься, что они никогда не пригодятся.
Я закрыла папку и положила её поверх бумаг к завтрашнему заседанию. Ужинать не стала. До полуночи готовилась к процессу — утром предстояло добиться мирового соглашения для клиента. Он рассчитывал на меня.
Я всегда выполняю обещания. Особенно те, что дала самой себе.
Пять лет назад Тарас вошёл на эту кухню бледный, как мел. Был ноябрь. На нём всё ещё висело чёрное кашемировое пальто, привезённое из Италии за три тысячи евро — в те времена мы спокойно летали за покупками. Он даже не снял его, сел прямо так, ссутулился и, закрыв лицо ладонями, произнёс глухо:
— Оксана. Всё.
Я поставила перед ним стакан воды.
— Рассказывай.
История была короткой и неприятной. Налоговая доначислила его компании восемь миллионов — из‑за сделки с контрагентом, которого признали фиктивным. Апелляции проиграны. Поставщики и банк подали заявление о банкротстве. Счета заморожены. Приставы наведались в офис. Его юрист, Дмитро Волков, наш однокурсник, говорил о возможной субсидиарной ответственности.
— Что именно он сказал? — уточнила я.
— Если введут процедуру наблюдения, — Тарас поднял на меня глаза, и я заметила, как дёргается его веко, — мне могут вменить субсидиарку. Заберут всё. Квартиру, дачу, машину. Даже то, что оформлено на тебя. Скажут, что выводил активы. Им нужен виноватый.
Я слушала и мысленно просчитывала варианты. Это моя работа — видеть последствия раньше других.
— И что предлагает Дмитро?
— Срочно продать имущество. Реальной сделкой, по рыночной цене, с настоящими деньгами. Иначе любую попытку оспорят и всё равно отнимут.
Он посмотрел на меня так, как никогда прежде. Не так он смотрел, когда хоронил отца. Не так — когда мы узнали о болезни старшего сына. В его взгляде была растерянность человека, привыкшего командовать, и вдруг осознавшего, что он беззащитен.
— Оксана, — произнёс он тихо. — У кого найдутся такие деньги, чтобы всё это купить быстро? За один день? У кого?
Я размышляла недолго. Минуту, может, две. Ответ был очевиден. У меня.
