Я аккуратно положила документ на стол, поднялась и поставила чайник. Пока вода медленно набирала температуру, набрала Ларису Петровну — поблагодарила за помощь, уточнила пару оставшихся формальностей. Голос у неё был деловой, спокойный, как всегда. Мы быстро всё согласовали и попрощались.
Следом я позвонила Галине Михайловне с пятого этажа — той самой соседке, что с февраля то и дело приносила мне пироги и настойчиво интересовалась, не требуется ли помощь.
— Галина Михайловна, можете не волноваться. Всё уладилось. Всё действительно хорошо.
— Ну вот и отлично, — облегчённо выдохнула она. — Загляни ко мне завтра, чай попьём, расскажешь.
— Обязательно зайду, — ответила я.
В июне неожиданно объявился Олег. С тех самых февральских дней мы не разговаривали.
— Здравствуй, — произнёс он после короткой паузы.
— Здравствуй.
— Как ты держишься?
— Справляюсь, — сказала я. Те же слова, что и тогда, зимой. Только теперь за ними стояла твёрдость, а не растерянность.
Он замолчал, будто подбирая выражения.
— Я хотел… извиниться. За то, что сказал тогда. Про «чужую». Это было неправильно.
Я не перебивала.
— Ты не была ему чужой. Я понимаю это. Просто… — фраза повисла в воздухе.
— Деньги иногда искажают всё вокруг, — спокойно произнесла я. — Это не хорошо и не плохо, Олег. Так бывает.
— Ты на меня не держишь зла?
Я прислушалась к себе.
— Нет. Сердиться не за что. Ты поступил так, как считал разумным. Твой отец — так, как считал правильным он. В итоге всё стало на свои места.
Снова пауза.
— Я в мае ездил на дачу, — добавил он. — С крышей там нужно разобраться.
— Да, Александр упоминал.
— Летом займусь.
— Хорошо.
Разговор вышел недолгим, но в нём не было прежней резкости. И это уже значило немало.
Летом я решилась на небольшой ремонт. Освежила стены в коридоре, сменила смеситель на кухне. Цвет выбирала сама, мастера искала тоже сама. Раньше такими вопросами всегда занимался Александр. Теперь пришлось учиться мне.
Оказалось, ничего пугающего в этом нет. Просто всё иначе.
Стены стали тёплого кремового оттенка. Александр, вероятно, предпочёл бы что-то более сдержанное. Но я выбрала то, что радовало глаз именно мне.
В сентябре Лариса Петровна позвонила с последними уточнениями по бумагам. Я быстро ответила на все её вопросы — к тому времени уже свободно ориентировалась в документах. Она даже похвалила меня, заметив, что многие теряются в подобных делах.
Я не теряюсь. Двадцать два года рядом с Александром научили меня многому. В том числе тому, что всё важное должно быть оформлено надлежащим образом.
В октябре в нотариальной конторе я поставила подпись под заключительным документом. Наталия Борисовна протянула мне руку.
— Теперь всё завершено, — сказала она.
— Благодарю вас.
— Ваш супруг был человеком предусмотрительным.
— Да, — тихо ответила я.
На улице стоял октябрь — прохладный, прозрачный. Листья кружились под ногами. Я задержалась на ступенях, глубоко вдохнула воздух и постояла несколько мгновений без мыслей, просто позволяя себе быть.
Потом достала телефон и открыла старую фотографию: мы с Александром на даче шесть лет назад. Он смеётся, я смотрю на него. Снимок получился живым, тёплым.
Я убрала телефон и направилась к метро.
Вечером снова сидела на кухне с чашкой чая. Передо мной лежало свидетельство о праве на наследство — иногда я доставала его, чтобы взглянуть. Не из корысти. Скорее, чтобы напомнить себе: всё это действительно произошло.
Квартира в Беляево. Три комнаты, третий этаж. Куплена в 2009 году за три миллиона шестьсот тысяч гривен. Девятьсот тысяч тогда вложила я.
Теперь жильё полностью принадлежало мне. Не потому, что я настаивала. А потому что Александр так решил. Он помнил каждую вложенную тысячу, каждую больничную очередь, каждый прожитый год.
Он всё учёл и закрепил на бумаге.
Я аккуратно убрала свидетельство в папку, закрыла её и поставила на полку рядом с остальными документами — так, как он всегда учил хранить важные вещи.
Поднялась, вымыла чашку, посмотрела в окно. Осенний двор, оголённые ветви, свет фонаря.
Олег больше не возвращался к слову «чужая». Возможно, понял. А может, просто решил, что повторять его бессмысленно.
Двадцать два года рядом с человеком — это не что-то постороннее. Это и есть своё.
