— Отлично, — Владимир коротко кивнул и потер ладони, будто предвкушая шахматный ход. — Теперь действуем хладнокровно. Не мы будем за ними гоняться — пусть сами начнут метаться. Завтра подаём заявление о запрете любых регистрационных действий с квартирой до окончания разбирательства. Твоя золовка Любовь туда не заселится, пока идёт процесс. А что касается Данило… Сейчас же отправляемся в службу по делам детей. И будем там первыми.
Мы вышли на улицу, и впервые за весь этот кошмарный день внутри у меня вместо паники разлилось ледяное спокойствие. Не страх — нет. Злость. Чёткая, собранная, как лезвие. Перед глазами всплыло самодовольное лицо Галины в тот момент, когда она выбрасывала мои вещи на лестничную площадку. Она была уверена, что я сломаюсь. Что поплачу, умоюсь слезами и тихо исчезну.
Когда мы подъехали к дому, у подъезда уже стояла машина Любови. Коробки перекочёвывали из багажника в подъезд. Сама она, стоя на ступеньках, деловито раздавала указания грузчикам и поправляла волосы, будто хозяйка, наконец вступившая во владение. Увидев меня, она мгновенно изменила выражение лица — нацепила притворное сочувствие.
— Оксаночка, ну зачем ты снова здесь? Тебе же ясно дали понять — тебя тут никто не ждёт. Данило спит. Не вздумай устраивать сцену и будить ребёнка.
Я подошла почти вплотную. Любовь была выше меня ростом, но сейчас это не имело значения — я чувствовала себя куда крепче и устойчивее.
— Наслаждайся моментом, Любовь. Пока можешь. Только запомни: каждая плитка в этой квартире оплачена моими силами. Я верну своё. И стены, и сына.
Она дернулась, теряя привычную уверенность.
— Посмотрим ещё, — огрызнулась она. — Мама уверена, что через пару дней ты сама прибежишь просить прощения. Когда останешься без копейки.
— Ошибаешься. Скоро вы сами поймёте, что лёгкая добыча оборачивается ловушкой. И мышеловка захлопнулась не только для меня.
Я развернулась и ушла, не дав ей возможности ответить. Уже завтра утром судебный курьер вручит им уведомление о наложении запрета на любые действия с квартирой. Их маленький праздник закончится, едва начавшись.
Но я ещё не догадывалась, какой «сюрприз» приготовил Олег. И правда всплывёт тогда, когда никто не будет к ней готов.
Ровно в десять утра раздался стук в дверь моей — теперь уже формально бывшей — квартиры. Я стояла этажом выше и через приоткрытый пролёт видела, как сонная Любовь, облачённая в мой шёлковый халат, приняла конверт. Через минуту изнутри донёсся такой визг Галины, что даже соседские собаки всполошились.
Запрет на регистрационные действия был лишь первым шагом. Основная схватка развернулась в кабинете службы по делам детей, куда Олег пришёл вместе с матерью, уверенный, что всё сойдёт ему с рук.
— Эта женщина психически нестабильна! — едва переступив порог, выпалила Галина, тыча в меня пальцем с облупившимся лаком. — Она оставила ребёнка в подъезде, среди мусора, и ушла! Есть свидетели! Олежек, скажи!
Олег сидел, уставившись в пол. Сгорбленный, молчаливый, как провинившийся школьник. Его тишина ранила сильнее любых слов — каждым своим молчанием он становился на их сторону.
— Оксана Александровна, вам есть что ответить? — инспектор, сухощавая женщина в строгих очках, посмотрела на меня поверх папки с документами.
Я не стала вступать в перепалку. Спокойно достала из сумки диктофон и положила его на стол.
— Прошу прослушать запись, сделанную вчера в подъезде. И ещё одну — годичной давности. Там Галина подробно делится своими взглядами на «воспитание» моего сына.
В кабинете повисла тишина. Слышно было лишь лёгкое шипение динамика, а затем — резкий, властный голос свекрови: «Да выбрось ты её тряпки! Данило закроем в комнате — покричит и перестанет. А эта нищенка всё равно приползёт, куда она денет»
