…без крыши над головой…» — и следом звучал тот же голос, только более ранний, где Галина без тени сомнения называла собственного внука «тяжёлым балластом» и советовала Олегу определить Данило в интернат, «чтобы не путался под ногами и не портил жизнь».
С каждой секундой лицо инспектора становилось всё жёстче. Галина же наливалась тёмным румянцем, словно её прижали к стене.
— Это фальшивка! Вы всё подстроили! — сорвалась она на визг.
— Довольно, — резко остановила её инспектор. — Олег Игоревич, вы осознаёте, что фактически поддерживали систематическое психологическое давление на ребёнка?
Однако решающий удар нанёс Владимир Степанович. Он неторопливо раскрыл папку и извлёк старый, чуть пожелтевший документ.
— Галина Петровна, вы были уверены, что покойный супруг оформил жильё исключительно на вас. Но в архиве сохранилась копия завещания. Согласно ему, четверть квартиры переходит Олегу. Более того, оставшаяся часть ипотеки выплачивалась из совместного бюджета супругов, следовательно, моя доверительница вправе претендовать на сорок пять процентов. Дарственная, оформленная вами на дочь Любовь, юридической силы не имеет. Речь идёт о мошеннической схеме.
Олег наконец поднял взгляд. Но обращён он был не ко мне, а к матери.
— Мам… ты знала о завещании отца? Поэтому и настояла, чтобы я всё переписал на Любовь? Чтобы в случае чего я остался ни с чем?
— Замолчи! — рявкнула она, но контроль уже был утрачен.
Он закрыл лицо ладонями. Их показная «сплочённость» рассыпалась прямо в этом кабинете. Выяснилось, что Галина обвела вокруг пальца даже собственного сына — лишь бы не выпустить из рук власть над ним и его финансами.
Разбирательство тянулось три месяца. Это было изматывающее время, но я шла до конца. Когда Любовь поняла, что квартира арестована, а ей самой грозит ответственность за участие в махинациях, её решимость быстро испарилась. Она первой собрала чемоданы и съехала, осыпая проклятиями и мать, и брата.
В день последнего заседания Олег перехватил меня в коридоре суда.
— Оксан… прости. Я повёл себя как слабак. Мама всегда давила… Может, попробуем всё вернуть? Ради Данило?
Я всмотрелась в него и ощутила странную пустоту. Ни боли, ни нежности — ничего.
— Нет, Олег. Это была не слабость. Это было соучастие. Данило останется со мной — в квартире, которую мы отстояли. А ты сможешь видеть сына по выходным. Если, конечно, Галина позволит тебе выйти из дома.
При выселении свекровь попыталась устроить сцену. Она буквально вцепилась в кухонные шкафы, крича, что «не отдаст своё добро какой-то выскочке». Но когда явились исполнители, её пыл заметно поубавился.
Я вошла в опустевшую квартиру, когда там уже стояла гулкая тишина. В детской на полу валялся забытый Любовью мешочек со старыми игрушками Данило. Я распахнула окно — в комнаты ворвался свежий воздух, и мне показалось, будто вместе с ним уходит тяжёлый запах лжи и жадности.
Вечером я забирала сына от своей мамы. Данило помчался ко мне навстречу, широко раскинув руки.
— Мам! Мы идём домой? В наш настоящий дом?
Я крепко прижала его к себе.
— Да, родной. В наш. И больше никто не посмеет нас оттуда выгнать.
Тогда я окончательно поняла: иногда нужно оказаться на лестничной площадке среди пакетов с вещами, чтобы увидеть, кто действительно рядом, а кто — всего лишь помеха, оформленная юридически.
Теперь Галина ютится в старой однокомнатной квартире на окраине, которую ей пришлось приобрести после выплаты всех компенсаций. Говорят, она по-прежнему жалуется соседям на «неблагодарную змею», пригретую ею когда-то.
А я просто живу. И всякий раз, вставляя ключ в замок, невольно улыбаюсь. Потому что этот дом — и этот ключ — принадлежат только мне.
