Я сразу поняла, откуда эта скатерть. Лён плотный, по краю — вышитые васильки. Я покупала её во Львове, в фирменном магазине при текстильной фабрике, когда Олегу было всего двенадцать. Мы тогда ездили на похороны к тёте Нюре, и чтобы не разрыдаться в автобусе по дороге назад, я свернула в тот магазин — просто спрятаться среди полок. Вышла с двумя скатертями и комплектом полотенец. Полотенца давно превратились в тряпки, а скатерть сохранилась. Теперь она — на фотографии в телефоне. Я держу его обеими руками: одной не выходит, пальцы предательски дрожат и плохо слушаются.
За столом, покрытым этой самой скатертью, сидели Олег, Олена и дети. Маленькая София — в бумажной короне, Иван — с перепачканным шоколадом подбородком. И ещё одна женщина. Она заняла моё место — у окна. Я всегда садилась именно туда: от двери тянет холодом, а под окном батарея, там теплее.
Эту женщину я видела впервые.
Мне шестьдесят три. Тридцать один год я проработала бухгалтером на мебельной фабрике «Рассвет» и считать умею. В последний раз Олег звал меня на день рождения Софии два года назад. Потом было приглашение на Новый год — неуверенное, записанное голосовым сообщением. Я прослушала его раза четыре, вслушиваясь в оттенки интонации. «Мам, если хочешь, приезжай… просто у нас тесно будет, гостей много». Я осталась дома. Если «много гостей», значит, без меня обойдутся.
После этого — тишина.
Мы не ругались. У нас не было ни криков, ни хлопающих дверей, ни недель молчания. Ссора — это когда есть всплеск, а потом примирение. У нас всё иначе. Вежливо, ровно, почти образцово. Олег звонит по воскресеньям ровно в одиннадцать. Интересуется давлением, спрашивает, принимаю ли лекарства, не подтекает ли кран. Я докладываю: сто тридцать на восемьдесят, таблетки принимаю, сантехника исправна. Он отвечает: «Ну и отлично». Я повторяю: «И хорошо». Между этими двумя «хорошо» пролегает пауза длиной в целую прожитую жизнь.
Олена мне не звонит вовсе. Раньше я убеждала себя, что так и должно быть: невестка не обязана поддерживать связь со свекровью. Я ведь сама когда‑то не звонила матери Владимира, хотя знала, что она ждёт. Понимала — и всё равно не набирала её номер. Возможно, это возвращается. То, что не отдала, приходит обратно, только уже в другой обёртке и к другому адресату.
Снимки выложила Олена. Профиль у неё открыт, и я время от времени заглядываю, пролистываю ленту. Подписываться не решаюсь — неловко, словно подглядываю в замочную скважину. Хотя именно это и делаю. Но если не подписана, можно притвориться, будто зашла случайно.
Двадцать три кадра с праздника в честь Ивана — ему исполнилось семь. Торт в форме машинки, свечи, мишура. На четвёртом фото — общий план стола. Я увеличила изображение. Пересчитала тарелки — восемь. Оливье выложено в мою старую салатницу, зелёную, с отколотым краешком. Я отдала её Олегу, когда они переехали. Пироги тоже на столе. Похоже, с капустой — Олена всегда печёт именно такие. Этому я её научила. Пожалуй, единственное, что она переняла у меня.
И снова — та женщина.
На вид ей около шестидесяти, может, чуть меньше. Короткая стрижка, очки в ярко‑красной оправе. Улыбается уверенно, по‑домашнему. София устроилась у неё на коленях, откинувшись спиной — свободно, без скованности. Так дети прижимаются к тем, кто им близок, кто давно стал своим. К посторонним они так не льнут.
Я увеличила фотографию ещё сильнее. Картинка расплылась. Провела тыльной стороной ладони по глазам, подождала, пока прояснится, и снова попыталась рассмотреть детали.
На ней был фартук — полосатый, сине‑белый, завязанный сзади бантом. Значит, она не просто гостья. В фартуках на праздники не приходят. Она была на кухне. В их кухне. Резала, помешивала, раскладывала. Ставила мои тарелки на мою скатерть, брала приборы из ящиков так уверенно, как это делают люди, которые знают, где что лежит в этом доме.
Я выключила телефон и положила его экраном вниз. Через минуту перевернула обратно. Потом снова отвернула экран от себя.
Пошла на кухню и включила чайник.
Он закипел быстро, щёлкнул выключателем. Я стояла и смотрела на него, будто это было чем‑то важным. Не двигалась. Пар поднимался к потолку и оседал на плитке мелкими каплями.
