Пар поднимался к потолку и оседал на плитке мелкими каплями. Эту плитку я укладывала собственными руками — пять лет назад, когда затеяла ремонт. К тому моменту Владимир уже три года как ушёл из жизни, и рассчитывать было не на кого. Пришлось учиться всему самой. Ряды получились неидеальными, в углу осталась заметная щель, но со временем я перестала её видеть. Ко всему привыкаешь, если достаточно долго смотреть в одну точку.
Чай так и остался в пакетике, сухой.
Я снова взяла телефон. Открыла галерею и пролистала все двадцать три снимка ещё раз, медленно. На девятом кадре Олег разрезает торт в форме машинки, а рядом стоит женщина в очках. Он наклонился к ней, что‑то говорит, и она улыбается — не вежливо, а по‑настоящему, с прищуром. На четырнадцатом фото она аккуратно промакивает Ивану губы салфеткой. На двадцатом — устроилась на диване, а София показывает ей рисунок. Сам рисунок разглядеть было невозможно, но по тому, как женщина склонила голову — внимательно, с живым интересом, — становилось ясно: она не делает вид. Она всматривается.
Я попыталась найти простое объяснение. Может, это приятельница Олены. Или мама её подруги. Соседка. Коллега. Кто‑то случайный, зашедший на огонёк.
Но случайных гостей не усаживают у окна, возле батареи — на самое удобное место.
Я позвонила Олегу в среду, ровно в два часа дня. Специально выбрала рабочее время: разговор будет коротким, без длинных предисловий.
— Олег, у Ивана был день рождения?
Небольшая пауза. Едва уловимая, но я её отметила.
— Был, мам. В субботу отмечали. Я что, не сказал? Прости, закрутились совсем.
Закрутились. Двадцать три фотографии, восемь приборов на столе, торт, гирлянды — и закрутились.
— А женщина в очках на фото — это кто?
Пауза стала длиннее. Я машинально досчитала до трёх.
— Это Надежда Павловна. Мама Олены.
— Понятно, — ответила я.
— Мам, я побегу, потом созвонимся.
— Конечно.
Надежда Павловна. Мама Олены.
Я знала, что у Олены есть мать. Знала, что она жила в Полтаве. В первые годы Олена часто жаловалась: излишний контроль, бесконечные звонки, недовольство зятем. Потом разговоры об этом прекратились. Либо мать изменила мнение, либо стало неважно, либо Олена просто перестала делиться со мной и начала делиться с ней.
Судя по фотографиям, Надежда Павловна перебралась в Киев. Причём не вчера. Я пролистала профиль Олены глубже — и поняла, что просто раньше не замечала. Или предпочитала не замечать. Вот она гуляет с Софией в октябрьском парке, вокруг жёлтые листья. Вот встречает Ивана из школы — ранец съехал набок, её ладонь лежит у него на плече. А вот кухня: дети в муке, на столе тесто, София смеётся, а у неё белый след на кончике носа. И рядом — Надежда Павловна в моём фартуке.
Я пролистала публикации до апреля прошлого года. Сто сорок семь фотографий. На тридцати восьми — она. Меня — ни разу.
Телефон я убрала в ящик комода, под стопку носовых платков. Будто так можно было что‑то изменить. Через десять минут достала обратно.
Вечером сварила суп. Картофельный, с укропом. На одну порцию. Раньше готовила большую кастрюлю — на Владимира, на Олега, на себя. Потом — поменьше, на двоих. Теперь достаю старый алюминиевый ковшик с чёрной ручкой, которому лет тридцать. Дно у него давно потемнело, но служит исправно.
Чистила картошку и всё думала о том месте у окна. В сущности, ничего особенного. Узкий подоконник, на котором стояла фиалка — я дарила её Олене на Восьмое марта. Не знаю, жива ли она. Может, давно засохла. А может, её поливает Надежда Павловна.
Я попыталась вспомнить, когда в последний раз сидела за тем столом. Вспомнила — позапрошлый Новый год. Тогда было «слишком тесно» и «много гостей». Я осталась дома. Олег не перезвонил, не сказал: мам, приезжай, какая разница, ты же семья. Он ничего не сказал. И я никуда не поехала.
До этого — день рождения Софии. Я привезла большую куклу в розовом платье. София поблагодарила и аккуратно поставила коробку в сторону. Позже я увидела на снимках, что Надежда Павловна подарила набор для рисования, и девочка весь вечер сидела с ним за столом. Рисовала. Возможно, тот самый рисунок, который потом показывала на диване.
Суп тем временем выкипел. Пришлось подлить воды. В итоге вышла бледная, почти прозрачная похлёбка, в которой редкие кружочки укропа плавали, как островки на пустой поверхности.
