Похлёбка получилась водянистой, безвкусной. Я осилила только часть, остальное отправила в раковину.
Ночью долго не могла уснуть. Я не перебирала в голове обиды — «обида» слишком расплывчатое слово. Мне нужны были сухие данные. Во мне проснулся бухгалтер, который привык сводить дебет с кредитом. Олегу сорок один. В браке — восемнадцать лет. Двое детей. Трёхкомнатная квартира на Бутырской, ипотека закрыта. На первый взнос деньги дала я — продала гараж Владимира. Это зафиксированный факт. Надежда Павловна, вероятно, вкладывается иначе. Не переводами на счёт, а своим временем. Встречает из школы, помогает с уроками, лепит из пластилина, идёт гулять, поправляет воротник, вытирает губы салфеткой.
Я живу в Черкассах. Сначала электричка, затем метро, потом автобус — в одну сторону почти полтора часа. Когда родилась София, я приезжала каждую неделю. Потом стала бывать реже — раз в две. Затем — раз в месяц. А однажды Олег сказал: «Мам, не мотайся так часто, тебе тяжело, мы справимся». Я услышала только «не мотайся». А «мы справимся» пропустила мимо. Хотя надо было наоборот.
Наверное, Надежда Павловна умеет слышать главное.
Утром я поднялась, умылась, запила таблетку от давления водой. В зеркале — обычное лицо. Моё. Складки у рта, тени под глазами — ночь была короткой. Волосы отросли, пора к парикмахеру. Подумала о Надежде Павловне: аккуратная короткая стрижка, очки в яркой красной оправе. Я бы такие не выбрала. У меня — серые, металлические, с резинкой, чтобы не слетали, когда наклоняюсь.
Может, всё дело в оправе? Красная — это про смелость быть заметной. Серая, да ещё и на резинке, — про страх, что что‑то упадёт, соскользнёт, потеряется.
Я набрала Ларису. Мы вместе проработали двадцать лет, она понимает меня с полуслова.
— Лара, к тебе внуки сами приходят?
— Конечно. А что случилось?
— Да так, просто спросила.
Она помолчала. У неё правильное молчание — не давящее, а внимательное.
— Оксана, говори.
Я выложила всё: фотографии, скатерть, Надежду Павловну на моём привычном месте у окна. Лариса не перебивала. Когда я закончила, она спросила:
— А ты их к себе приглашала?
Я растерялась.
— В каком смысле?
— В прямом. Звала к себе на выходные? На праздники? Напекла пирогов и сказала: приезжайте, я вас жду?
Я уже знала ответ, но всё равно замолчала. Нет, не звала. Сидела и ждала, что позовут меня. Что Олег сам скажет: «Мам, приезжай». А я — ни разу. Потому что вдруг откажут. Вдруг окажется неудобно, далеко, тесно. Легче ничего не предлагать, чем услышать «не сейчас». Проще оставаться в Черкассах и листать чужие фотографии.
— Оксана, — тихо сказала Лариса, — ты же бухгалтер. Посчитай, сколько раз звонила им просто так, не по воскресеньям?
Я прикинула. Один раз. В среду, пару дней назад. За два года — один внеплановый звонок.
Больше она ничего не добавила. И так было понятно.
Я сидела на кухне, глядела на ковшик с потемневшим дном и вдруг ясно поняла: место за столом — это не конкретный стул и не угол у батареи. Это ощущение, когда ты входишь и садишься без лишних слов, потому что ты здесь своя. А я не входила. Я ждала приглашения, обижалась на его отсутствие и не замечала, как сама тихо прикрыла дверь. Без хлопка, аккуратно — так, что никто и не заметил.
Надежда Павловна, вероятно, не ждала особого зова. Приехала из Полтавы, сняла пальто, повязала фартук и спросила: «Чем помочь?» И её приняли. Не потому что она лучше. А потому что она была рядом.
Я взяла телефон и позвонила Олегу. Не в воскресенье днём, а в самый обычный четверг, около шести — когда он, наверное, возвращался домой.
— Олег, я приеду в субботу. Испеку яблочные пироги, как ты любил. Софии привезу краски — ей же нравится рисовать?
Пауза была, но не тяжёлая.
— Мам. Приезжай.
Всего два слова. Я повторяла их про себя, пока оттирала ковшик. Приезжай. Без «если удобно». Без «у нас тесно». Просто — приезжай.
Вечером достала из шкафа форму для выпечки. Она стояла на самой верхней полке, за банками варенья, и покрылась тонкой пылью. Я тщательно протёрла её новым полотенцем — старые, ещё львовские, давно износились.
На рынок пошла к тому самому продавцу, который много лет торгует яблоками. Он стоял на своём месте уже двенадцать лет. Антоновка, кислая — для пирога лучше не придумаешь. Пока выбирала плоды, поймала себя на мысли: а вдруг Надежда Павловна тоже печёт пироги. Возможно, у неё форма блестит, не пылится, и яблоки куплены заранее, и тесто она ставит с вечера.
Но это будут её пироги. А у меня — мои. С моим вкусом, с моей историей и с моим решением наконец-то приехать.
