— О чём ты? — с наигранным недоумением уточнила Оксана, даже не замедлив шага.
— На кухне пройти невозможно. Ты видела, что там творится? — Олег раздражённо махнул рукой в сторону плиты.
— Это не «там творится», а результат твоих кулинарных подвигов, — спокойно парировала она. — Ты жарил — тебе и отмывать. Свою чашку я вымыла, тарелка Марии тоже чистая. Всё честно: кто устроил беспорядок, тот его и ликвидирует. Удачного рабочего дня, добытчик.
Хлопнула дверь, и в квартире воцарилась тишина. Олег остался один на один с липкими пятнами и собственным раздражением. На секунду ему захотелось швырнуть кружку в стену. Он всё же попытался спасти ситуацию — вооружился губкой, налил моющего средства. Но жир въелся в стекло плиты так, будто решил поселиться там навсегда. Через несколько минут безуспешной возни грязь лишь равномерно размазалась. Чертыхнувшись, Олег бросил это занятие и ушёл, так и не позавтракав, с пустым желудком и кипящей злостью.
Наступила среда — третий день её внутреннего эксперимента, который Оксана мысленно окрестила «Автономией».
Вернувшись вечером домой, она приготовила ужин только для себя и дочери. Марии достались румяные сырники, себе Оксана сделала отварную брокколи с куриным филе. Перед готовкой она тщательно очистила ровно половину плиты — ту конфорку, где стояла её кастрюля. Остальная поверхность, заляпанная после мужниных стараний, осталась нетронутой — принципиально.
Олег пришёл позже обычного. Он был убеждён, что жена уже «остыла», что здравый смысл — или, как он про себя называл, её «женская природа» — возьмёт верх, и его будет ждать горячий ужин и примирение.
Картина на кухне быстро вернула его к реальности: засохшая сковорода стояла там же, раковина по‑прежнему была забита посудой, а Оксана спокойно пила чай, перелистывая книгу.
— То есть ты правда так решила? — голос его дрогнул. — Ты серьёзно собираешься меня не кормить?
— Я всё объяснила, Олег, — ровно ответила она. — Хочешь «нормальную еду» — готовь её сам. Я не твой повар и не обслуживающий персонал. У меня нет ни времени, ни желания выслушивать претензии к тому, что я ставлю на стол.
У него дёрнулась щека. Он молча достал телефон и начал что‑то быстро набирать.
— Прекрасно. Раз ты не считаешь нужным выполнять свои обязанности, я просто закажу ужин. И буду есть по‑человечески.
Спустя час курьер принёс объёмные бумажные пакеты. Олег демонстративно разложил контейнеры: сочный стейк, запечённый картофель, салат, морс. Ел он нарочито громко, причмокивая и закатывая глаза.
— Вот это — еда, — протянул он, косясь на Оксану. — А не твои диетические эксперименты.
Она лишь пожала плечами и перевернула страницу. Его показное наслаждение её совершенно не задевало.
Так продолжалось до конца недели. Каждый вечер — шашлык, бургеры, пицца, супы из приличных заведений. После ужина пустые контейнеры оставались на столе, а Олег отправлялся на диван. Оксана молча собирала упаковки в пакет и выбрасывала, но к горе посуды в раковине по‑прежнему не притрагивалась.
В субботу утром она сидела за ноутбуком, просчитывая бюджет на следующий месяц. Олег налил себе кофе в единственную чистую кружку и подошёл ближе.
— Слушай, нам скоро ипотеку платить. Переведи свою часть пораньше, ладно? У меня тут… незапланированные расходы.
Оксана подняла взгляд.
— Какие ещё расходы? Зарплату ты получил на прошлой неделе.
Он отвёл глаза.
— Машина много ест, страховку продлил. Всякое бывает.
— Олег, ужин из ресторана каждый день — это минимум полторы-две тысячи. За пять дней ты оставил около десяти тысяч. Плюс бизнес‑ланчи. Твои «всякие» траты — это банальная гордость и нежелание готовить.
— И что? Это мои деньги, я их заработал!
— Безусловно, — спокойно согласилась она. — Но ипотеку мы платим пополам. Свои семнадцать с половиной тысяч я уже перевела. Твоя доля должна поступить до пятого числа. Где ты её возьмёшь — твой вопрос. Подработка, продажа чего‑нибудь — решай сам. Я перекрывать твою часть не собираюсь.
Он заметно побледнел. До него постепенно доходило, во что выливается его принципиальность. Сбережения таяли. Если продолжать в том же духе, денег не хватит ни на платёж, ни даже на бензин.
Днём он решил зайти с другой стороны. Когда Оксана ушла в парикмахерскую, Олег заглянул в комнату Марии. Девочка сидела за столом, готовясь к контрольной по геометрии.
— Мариш, — начал он мягким тоном, прислонившись к косяку, — может, сваришь папе пельменей? Они в морозилке. А то мама совсем отца без ужина оставила. Ты же у меня помощница.
Мария отложила циркуль и внимательно посмотрела на него.
— Пап, у меня завтра итоговая работа. Мне ещё две теоремы повторить нужно. Мама сказала, что ты взрослый и прекрасно умеешь пользоваться плитой. Инструкция, кстати, на холодильнике висит.
И она снова склонилась над тетрадью.
Олег открыл рот, собираясь возмутиться, напомнить про уважение к старшим, но осёкся. Жаловаться ребёнку на то, что жена его не обслуживает, выглядело унизительно даже в его собственных глазах.
Вечером он вновь встал к плите. Сварил макароны — те самые, от которых, по его словам, у него всегда изжога. И сварил кое‑как: забыл перемешать, не добавил масла. В итоге они слиплись в плотный клейкий ком. Он ковырял вилкой эту массу, щедро засыпал её дешёвым тёртым сыром и вдруг отчётливо осознал простую истину.
Ему по‑настоящему плохо.
В квартире повисла тяжёлая, давящая тишина. Оксана разговаривала с ним только по необходимости, коротко и сухо, Мария тоже постепенно отстранилась, чувствуя напряжение между родителями. И в этой холодной атмосфере Олег впервые задумался о том, что теряет нечто гораздо большее, чем горячий ужин.
