…ресторан, цветы, подписи «Мой мужчина». Олег на снимках выглядел почти респектабельно: плечи расправлены, улыбка широкая, будто у него наконец всё сложилось. На одном из фото Оксана заметила на нём новую куртку — тёмную, с модной строчкой. Похоже, Тетяна постаралась. Или он сам купил — но явно не на собственные заработки. Впрочем, какая теперь разница.
Прошло три месяца — и Олег исчез из её ленты. Вместо совместных кадров стали появляться туманные фразы о силе и самоуважении. «Настоящая женщина умеет вовремя закрыть дверь» — писала Тетяна. Или: «Никому не позволяй использовать себя». Оксана читала это без злорадства. Просто отмечала.
На четвёртый месяц, как сообщила Олена, началось то, что неизбежно должно было начаться. Тетяна довольно быстро поняла то, до чего Оксана доходила три года: Олег не собирается работать. Не потому что не может — потому что не хочет. Он мог сутками лежать, играть в приставку, строить планы на «скоро всё изменится», но реальных шагов не делал.
— Она поставила условие: неделя на поиски работы, — рассказывала Олена, развешивая в гостиной свежевыстиранные полотенца. — Иначе пусть собирает вещи.
— И что?
— Неделю он «искал». А потом она действительно выставила его за дверь. Чемодан — к порогу, приставку — в руки, и всё.
Оксана тогда ничего не сказала. Внутри не дрогнуло ни сочувствие, ни злость. Только странное ощущение узнавания — как будто наблюдаешь знакомый финал пьесы, в которой сама уже однажды играла главную роль.
Олег появился в мае.
Пять месяцев и двадцать дней спустя после того, как, выдернув приставку из розетки, ушёл от больной женщины к «здоровой жизни».
Был выходной. Оксана сидела на кухне с чашкой кофе, листала новости в телефоне. Кузя устроился у неё на коленях, тёплый и довольный, тихо урчал. За окном стоял май — зелёный, солнечный, почти праздничный. Фиалка на подоконнике распустила уже четыре бутона.
Звонок в дверь прозвучал неожиданно.
Она никого не ждала. Олена всегда предупреждала заранее, соседка Вера тоже. Доставку она не заказывала.
Оксана подошла к двери и посмотрела в глазок.
Олег.
Та самая куртка, что мелькала на фотографиях, теперь выглядела потрёпанной — на локтях тёмные пятна, воротник замят. В руках — букет жёлтых хризантем в целлофане. Из тех, что продают возле метро за сто пятьдесят гривен.
Она на секунду отошла от двери, перевела взгляд на Кузю. Тот лениво приподнял голову и снова улёгся.
Оксана открыла.
— Оксан… — начал он и запнулся. Протянул цветы. — Я всё понял. Честно. Был неправ. Ты у меня одна такая. Там всё оказалось… не тем. Я ошибся. Но теперь я всё осознал. Найду работу, буду помогать. Стану нормальным, обещаю.
Он тараторил, словно повторял заранее заученный текст и всё равно сбивался. Взгляд его метался — то на неё, то на букет, то куда‑то мимо.
Оксана смотрела молча.
Вспоминала пустой холодильник. Кастрюлю, в которой так и не появился обещанный бульон. Пакет с мусором у двери, простоявший двое суток. Его «я перекусил», когда он приносил домой шаурму только для себя. Лампочки, которые она вкручивала сама. Четыреста тысяч гривен, растворившихся в его одежде, подписках, бесконечных мелочах. Рецепт, который он не забрал из аптеки, потому что «очередь длинная». И ту фразу, произнесённую спокойно, почти равнодушно: «Мне нужна рядом здоровая женщина».
Она вспомнила, как лежала с температурой и варила себе суп. Как Олена ехала через весь Киев с пакетом лекарств. Как хлопнула дверь, и в квартире стало пусто и тихо. Как впервые за долгое время она выдохнула.
И вдруг Оксана рассмеялась.
Не нервно. Не зло. Смех был лёгким, настоящим, почти освобождающим. Словно внутри лопнула какая‑то туго натянутая струна. Ей стало смешно от абсурдности происходящего — от этих жёлтых хризантем, от выученных фраз, от попытки вернуть то, что сам же разрушил.
Олег растерянно моргал.
— Ты чего?..
Она вытерла слёзы смеха.
— Олег, за три года ты не купил в этот дом ни одной лампочки. Ни одной. Мусор выносил только после напоминаний. Когда я не могла подняться с постели, ты не принёс мне даже воды. Ты ушёл, потому что я заболела. И прихватил приставку, которую я тебе подарила. А сейчас стоишь здесь с букетом за сто пятьдесят гривен и говоришь, что всё понял?
Она покачала головой.
— Знаешь, что ты понял? Что тебя выгнали. И что жить негде. Ты пришёл не ко мне. Ты пришёл к моей кухне, к моему холодильнику и к дивану.
Он замер. Цветы дрогнули в его руке.
— Ты несправедлива…
— Впервые за три года — как раз справедлива.
И она закрыла дверь. Без резкости, без хлопка. Просто повернула ключ. Потом второй. И накинула цепочку.
Несколько секунд постояла в коридоре, прислушиваясь к собственному дыханию. Затем пошла на кухню.
Кузя сидел на стуле — том самом, где раньше располагался Олег. Рыжий, с белой грудкой, внимательный.
— Ну что, Кузь, ужинать будем? — спросила она.
Кот ответил коротким, деловым «мяу».
Оксана открыла холодильник. Он был полон: курица, свежие овощи, сметана, зелень, яйца, её любимый сыр — тот самый, который раньше казался роскошью, потому что приходилось думать о двоих.
Из коридора не доносилось ни звука. Ушёл ли он сразу или постоял ещё — ей было безразлично.
Она поставила сковороду на плиту, нарезала овощи. Вечернее солнце скользило по крышам, окрашивая их в рыжий — почти такой же, как шерсть Кузи. Фиалка на подоконнике упрямо тянулась вверх своими четырьмя цветками.
В квартире было тихо. Спокойно. Надёжно.
Оксана включила радио — негромко, для фона. Мелодия без слов мягко заполнила пространство.
Она готовила ужин — для себя. И этого было достаточно.
Кузя, насытившись, перебрался в кресло и свернулся клубком. Его урчание доносилось даже до кухни. Оксана улыбнулась, вытирая руки о полотенце.
Впервые за долгое время ей ничего не хотелось менять. Ни занавески, ни работу, ни свою жизнь. Всё стало на свои места.
И это ощущение — тёплое, устойчивое — оказалось куда дороже любых хризантем.
