Следом в дом подвели электричество. С проводами Алексей провозился почти трое суток: звать мастера выходило слишком накладно, поэтому он упрямо разбирался сам. Позже к дому пристроили крошечную душевую — чистенькую, ладную, обитую светлой вагонкой.
— Бабуль, смотри, сколько клубники! — восьмилетний тогда Максим летел по дорожке, прижимая к себе миску с ягодами.
Ирина Викторовна брала у него добычу, целовала мальчика в тёплую макушку и так светло улыбалась, что Мария каждый раз думала: значит, всё не зря.
Потом Мария оформила кредит. Не огромный — сто тысяч, на септик и материалы для будущего забора. Алексей второй год подряд отказался от отпуска, потому что на даче постоянно требовались руки. Никто не складывал чеки в отдельную папку, не подсчитывал, кто сколько вложил. Казалось, это их общее семейное дело: для мамы, для детей, для всех сразу.
Во всяком случае, Мария была в этом уверена.
Екатерина объявилась в октябре — внезапно и холодно, как ранний утренний иней.
Позвонила она не Марии, а матери. Ирина Викторовна рассказала об этом за ужином, когда Мария заехала к ней с пустыми банками для закруток.
— Катенька возвращается, — произнесла она, будто между делом. — С Софийкой. Там у них ничего не получилось.
— Что именно не получилось? — Мария подняла глаза.
— Да откуда мне знать? Не сложилось — и всё. Я же не следователь, чтобы её допрашивать. Она моя дочь. Я сказала, пусть пока поживут на даче, пока устроятся.
Мария ничего не ответила. «Пока» ведь означает ненадолго. Наверное, на её месте она поступила бы точно так же.
Первый неприятный укол она почувствовала недели через две. В субботу Мария приехала с пирогом и сразу заметила: с кухни пропали её кастрюли — тяжёлые, добротные, чугунные, привезённые специально для больших дачных обедов. Вместо них на полке стояли чужие тонкие кастрюльки с почерневшими ручками. Не нашлось и любимой кружки с васильками, из которой она три лета подряд пила чай на крыльце.
— Это Екатерина прибрала, — пояснила мать. — Говорит, места совсем мало. Ты не волнуйся, всё где-нибудь в сарае лежит.
Максим тем временем искал свой клетчатый плед, всегда лежавший на диванчике в маленькой комнате. Нашёл он его в сарае: на нижней полке, отсыревший, с тяжёлым запахом плесени. Молча принёс и показал Марии. Она так же молча забрала плед у сына.
В тот же день Алексей обнаружил, что его инструменты — шуруповёрт, уровень, коробка со свёрлами — вынули из ящика и бросили у стены прямо под открытым небом.
— Наверное, это Катя, — неловко сказала Ирина Викторовна. — Ты уж не злись, Лёша.
Алексей не стал злиться. Он просто собрал всё обратно, отнёс в машину и увёз домой.
А затем Екатерина начала устраиваться уже всерьёз. В маленькой комнате, которую Мария про себя давно считала их семейной, мебель передвинули по-другому. На двери большой комнаты вдруг появился шпингалет — причём закрываться он мог только изнутри. София заняла веранду, развесила там гирлянды и спокойно сообщила Максиму:
— Теперь это мой уголок, хорошо? Мне тут уроки делать надо.
Как-то раз Мария приехала среди недели, не предупредив заранее. Екатерина вышла к ней на крыльцо и встретила с таким вежливо-удивлённым видом, словно перед ней стояла дальняя соседка.
— А, Маш… Мы сегодня никого не ждали. Ты бы позвонила сначала.
Мария осталась стоять у крыльца, которое три года назад Алексей сколотил из досок, купленных на её деньги, и вдруг ясно ощутила себя здесь посторонней.
Но снова промолчала. Ради мамы. Как и всегда — ради мамы.
На дачу они собирались в пятницу вечером. Максим аккуратно сложил в рюкзак удочку и банку с червями. Алексей поставил в багажник мангал и пакет с углём. Мария с утра напекла пирожков с капустой — именно такие больше всего любила Ирина Викторовна.
Телефон зазвонил в тот момент, когда она уже запирала дверь квартиры.
— Машенька, — голос матери был непривычно напряжённым, будто она заранее взвешивала каждое слово.
