— Вы ведь сегодня собирались к нам, да?
— Мам, мы уже на пороге. Что случилось?
— Да ничего такого… Просто у Екатерины, понимаешь… гости. Подруга с мужем заехали, они это давно обсуждали. Может, вам лучше завтра приехать?
Мария на секунду замерла. Взгляд сам собой скользнул к Максиму: он уже ждал возле машины, держа удочку так торжественно, будто ехал на главное рыболовное соревнование в жизни. Алексей как раз захлопнул багажник. На сиденье лежал свёрток с пирожками — фольга ещё хранила тепло духовки.
— Мы приедем сегодня, мам, — произнесла она ровно. — Как и собирались.
На том конце провода Ирина Викторовна тяжело вздохнула, но возражать не стала.
Когда они свернули с трассы на пыльную просёлочную дорогу, музыка донеслась до Марии раньше, чем показалась крыша дома. Громкая, чужая, неуместная. Во дворе — в том самом дворе, где Алексей когда-то по выходным выкладывал плитку, выравнивая каждую неровность почти с упрямой нежностью, — был накрыт стол. На лавке, которую он сбил собственными руками позапрошлым летом, расположились незнакомые люди. Какой-то мужчина в шортах уверенно возился у мангала, словно всегда здесь жарил мясо. Женщина с бокалом вина громко смеялась, откинувшись в складном кресле — Мария сразу узнала своё кресло, привезённое из города ещё в первый сезон.
Екатерина появилась на крыльце, вытирая ладони кухонным полотенцем. Увидев сестру, она даже не попыталась изобразить радость.
— Мария. Я же маме сказала. Такие вещи надо заранее согласовывать.
Согласовывать.
Мария стояла с пакетом пирожков в руках и смотрела на сестру, не сразу понимая, что именно её так резануло. Слово будто зависло между ними — нелепое, холодное и острое. Согласовывать приезд на дачу, которую она три года поднимала из почти развалившегося домика. Согласовывать появление в месте, где Алексей оставил столько сил, будто речь шла о визите к чужим людям.
Максим без единого слова развернулся и аккуратно убрал удочку обратно в машину.
Потом Мария так и не смогла вспомнить, с какой фразы всё началось. Просто в какой-то момент всё, что скапливалось внутри месяцами, вышло наружу само. Не криком, не истерикой — тихо, почти спокойно. И от этого каждое слово звучало жёстче.
— Согласовывать? — она опустила пакет с пирожками на ступеньку. — Хорошо, давай согласуем. Крыша обошлась в сто двадцать тысяч. Окна — ещё восемьдесят. Септик, электрика, забор — примерно сотня сверху. Кредит я плачу до сих пор. Два отпуска Алексея ушли на эту дачу. Три года подряд каждые выходные мы проводили здесь. С кем именно я должна была это согласовывать, Екатерина?
Сестра медленно сложила руки на груди.
— Ты сама так решила. Тебя никто не просил.
— Сама, — повторила Мария, словно пробуя это слово на вкус. — Конечно, сама. А ты тоже сама сюда заехала. Сама переставила мебель. Сама вынесла наши вещи в сарай. И теперь я должна заранее звонить, чтобы попасть туда, где мой муж каждую доску прибивал своими руками?
— Я здесь живу, — сухо бросила Екатерина. — Значит, у меня есть права.
— А у меня их нет? Потому что я только вкладывала деньги, время и силы?
Ирина Викторовна стояла в проёме двери, держась за косяк. Мария видела, как мать беспомощно переводит взгляд с одной дочери на другую, как дрожит у неё подбородок, как она пытается подобрать те самые правильные слова, которые должны всё склеить. Точно так же было в детстве, когда они ссорились из-за куклы, а мама устало повторяла: «Не ругайтесь, она же общая».
— Довольно, — тихо сказала Ирина Викторовна. — Дача общая. Вы обе мои дочери.
Общая.
Мария посмотрела на мать. Потом — на Екатерину. Потом обернулась к Алексею: он стоял рядом с машиной и молчал. Не потому, что ему было нечего сказать. Просто всё уже прозвучало.
Вот, значит, как это называется. Общая. Три года труда, ночи над сметами, кредитные платежи, сорванные отпуска, натёртые ладони Алексея, лето, которого у них не было, — всё это ничего не весило. Не давало ни права голоса, ни права приехать без разрешения, ни даже места за этим столом. Потому что они обе дочери. Потому что надо поровну. Потому что Ирина Викторовна так решила.
Гости Екатерины притихли. Кто-то выключил музыку.
Стало настолько тихо, что было слышно, как на яблоне — той самой, которую Максим когда-то сажал трёхлетним саженцем, — стучит дятел.
