— Марина, у меня сейчас почти все оборотные деньги застряли в товаре, — произнес я мягко, старательно придавая лицу виноватое выражение. — Но выход есть. Оформи договор с клиникой на себя, они дают рассрочку. А я каждый месяц буду переводить тебе нужную сумму. Ты ведь знаешь: ради тебя и ребенка я сделаю все.
Она сразу расцвела. Осторожность в ней окончательно проиграла жадности, и уже на следующий день Марина с довольной улыбкой поставила подпись под кредитным договором на пятьсот тысяч, оформленным на ее имя.
К седьмому месяцу от прежней ласковости не осталось и следа. Она разговаривала со мной так, будто я был не мужем, а домашним персоналом, обязанным угадывать ее желания.
— Съезди за свежей клубникой, — бросала она вечером, устраиваясь на диване и прикладывая ладонь к пояснице. — У меня спину тянет, а ты все равно ничем полезным не занят.
Я молча брал ключи и шел прогревать машину. Но через окно видел, как Марина, едва оставшись одна, быстро набирает кому-то сообщения, склонившись над телефоном и улыбаясь экрану той улыбкой, которую мне уже давно не дарила.
Несколько раз к нам заглядывал Дмитрий. То ему вдруг требовалась соль, то он предлагал помочь донести тяжелые пакеты, хотя его никто не просил. Он стоял в прихожей слишком уверенно, почти по-хозяйски опирался плечом о косяк и смотрел на меня с плохо спрятанной насмешкой. Я отвечал ему вежливым кивком, ставил перед ними чашки с чаем и делал вид, что ничего не замечаю.
Потом наступила та самая ночь.
Около трех часов Марина проснулась от резкой боли. Я помог ей одеться, аккуратно усадил в машину и повез в тот элитный медицинский центр, о котором она так долго мечтала. По дороге я позвонил ее родителям. Они обожали свою «правильную» и «честную» дочь и, конечно, должны были присутствовать в такой важный день.
Утром родился здоровый крепкий мальчик. Спустя несколько часов меня пустили к ней в палату. Это была не палата, а просторный номер: кожаные диваны, большой телевизор, белоснежное белье, дорогая тишина и запах стерильной роскоши.
Марина лежала на высокой кровати. Вид у нее был измученный, но в глазах светилось торжество. Такое, будто она выиграла главный приз и теперь ждала, когда все вокруг начнут ей аплодировать.
Ее родители должны были подняться в любую минуту. Пока же мы оставались вдвоем.
— Спасибо тебе, Алексей, — тихо сказала она и протянула ко мне руку. — Ты будешь самым лучшим папой. Теперь мы настоящая семья.
Я подошел ближе, но ее ладонь не взял. Вместо этого положил на край тумбочки кожаную папку, которую принес с собой, и неторопливо расстегнул молнию.
— Знаешь, Марина, — сказал я спокойно, почти без интонации. — По-моему, в такой момент рядом должен быть еще один человек.
Она нахмурилась, не понимая:
— Ты о чем? Мама с папой уже едут в лифте.
— Я не о них, — ответил я. — Я говорю о настоящем отце ребенка. Позвонишь Дмитрию сама или написать ему с твоей тайной почты мне?
Ее лицо изменилось мгновенно. Розовый оттенок щек исчез, кожа стала серой, как пепел. Марина приоткрыла рот, но ни одного слова из себя выдавить не смогла. Только глаза расширились — в них мелькнуло запоздалое понимание, что привычная игра только что закончилась.
— Алексей… что ты несешь? — наконец прошептала она дрожащим голосом. — Какой Дмитрий? Какая почта? Ты с ума сошел?
Она попыталась изобразить возмущение, но губы предательски дергались.
Я без лишних слов вынул из папки несколько листов и положил их перед ней. Самым верхним лежало медицинское заключение.
— Это справка о моем здоровье, Марина. Дата стоит еще до того ужина, который ты так старательно устроила. — Я говорил негромко, не отводя взгляда от ее мечущихся глаз. — А ниже — распечатки твоей переписки с нашим соседом.
Она резко схватила бумаги. Пальцы у нее затряслись так сильно, что листы зашуршали и заходили ходуном. Пробежав глазами несколько строк, Марина подняла на меня взгляд, полный ужаса.
— Алексей… прошу тебя… это какая-то ошибка! Я все объясню!
