Он молчал несколько секунд, потом коротко фыркнул, будто нашёл для себя удобное объяснение:
— Понятно. День не задался с утра, да?
После этого он наспех соорудил себе бутерброд с сыром и ушёл на работу.
К вечеру я сварила ужин. Овощное рагу с куриной грудкой — ровно на себя и детей.
Дмитрий появился около восьми. Зашёл на кухню, поднял крышку кастрюли и оживился:
— О, рагу. Отлично, я как раз умираю с голоду.
— Это для детей, — спокойно пояснила я. — И для меня. Там три порции.
Он снова перевёл на меня взгляд. Только теперь в нём уже не было насмешки.
— Марина, ты вообще в себе?
— Более чем.
— Это что сейчас? Забастовка?
— Нет, — ответила я тем же ровным голосом. — Это новые правила жизни. Ты ведь сказал своим приятелям, что я у тебя как обслуживающий персонал. Так вот, персонал написал заявление и ушёл. С сегодняшнего дня я отвечаю за себя и за детей. Всё, что касается тебя, — твоя зона ответственности.
Дмитрий рассмеялся. Смех вышел не весёлый, а снисходительный, из серии «ну давай, посмотрим, надолго ли тебя хватит».
— Ты серьёзно? Обиделась из-за одной фразы? Марина, это была шутка. Просто шутка. Мужики между собой так разговаривают. У тебя что, чувство юмора совсем пропало?
— Возможно, — кивнула я. — Тогда вместе посмеёмся, когда ты освоишь яичницу.
Я собрала детские тарелки, отнесла их в мойку и вымыла. Потом помыла свою.
Его тарелку я не тронула. Она так и осталась стоять на столе.
Первые три дня Дмитрий ходил по квартире с выражением глубоко задетого самолюбия. В офис он демонстративно заказывал доставку. Дома перебивался бутербродами, йогуртами, которые находил в холодильнике, и пиццей из ближайшей пекарни. Чистые футболки исчезали одна за другой, потому что он переодевался каждый день и быстро добрался до конца стопки.
Я же продолжала жить привычно — только без него в списке своих обязанностей. Готовила детям и себе, стирала наши вещи, наводила порядок там, где это касалось меня и ребят. А его одежда оставалась лежать там, куда он её бросал. Ботинки у входа стояли ровно в том положении, в каком он их скинул. Чашки копились в раковине, липкие от чая и кофе.
Алина довольно быстро заметила, что дома что-то изменилось.
— Мам, а почему папины рубашки лежат на кровати?
— Потому что папа сам их туда положил.
— А почему ты их не уберёшь?
— Это папины рубашки. Значит, папа с ними и разберётся.
— А если он не разберётся?
— Тогда ему придётся научиться.
Она смотрела на меня большими серьёзными глазами — такими же карими, как у Дмитрия, — и я почти физически ощущала, как у неё внутри складывается какая-то новая мысль.
— Это потому, что папа сказал тем дядям?
Я застыла.
— Ты это слышала?
— Угу. Я стояла у окна. Папа сказал, что ты как обслуга.
Она произнесла это без надрыва, просто как факт. И в очередной раз я подумала, что восьмилетние дети пугающе внимательны. Они замечают всё, слышат всё и потом делают свои тихие выводы.
— Алина, — я опустилась перед ней на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне, — папа сказал глупость. Взрослые тоже иногда говорят глупости. Но если чьи-то слова задевают другого человека, нужно дать понять, что так обращаться нельзя.
— Это как в школе? Когда Егор обозвал Дарью, и она перестала с ним играть?
— Примерно так.
— Значит, ты теперь с папой не дружишь?
Я взяла её маленькие ладони в свои.
— С папой я сама разберусь. Это взрослый разговор. А ты просто запомни: мама себя уважает. И тебя уважает. И я очень хочу, чтобы ты тоже всегда себя уважала.
Алина молча кивнула, а потом обняла меня крепко-крепко, по-детски доверчиво. От неё пахло яблочным соком, бумагой и цветными карандашами.
На четвёртый день у Дмитрия закончились чистые носки.
В семь утра он вылетел из спальни растрёпанный, помятый и с одним носком в руке.
— Марина, где мои носки?
— Полагаю, в корзине для грязного белья.
— А чистые где?!
В этот момент я намазывала Кириллу хлеб мягким сыром.
— Не знаю. Твои вещи я не стирала.
— Что?!
— Я решила не вмешиваться в твои личные дела.
Дмитрий побагровел. За эти четыре дня я впервые увидела на его лице не обиду и не показное презрение, а настоящую злость.
— Ты издеваешься?
— Нет.
— Мне через час на работу! Я не могу пойти без носков!
— У тебя ещё есть время, — заметила я. — В стиральной машине есть режим быстрой стирки. Минут пятнадцать. Потом при желании можно досушить феном.
— Ты предлагаешь мне самому стирать носки?!
Я наконец подняла на него взгляд.
— Дмитрий, ты взрослый мужчина. Тебе сорок один. Ты руководишь отделом из восьми сотрудников. Ты продаёшь экскаваторы и бульдозеры за огромные деньги. Думаю, с кнопками на стиральной машине ты тоже как-нибудь справишься.
Он замер в дверях кухни, сжимая в руке грязный носок, и смотрел на меня так, словно я сказала нечто совершенно невозможное.
