Обед я несла в обычном пакете. Внутри, в пластиковом судочке, был куриный суп с лапшой — ещё горячий, с зеленью сверху, именно так, как любит Андрей. Салфетки я тоже положила, чтобы всё было по-человечески. И пока проходила эти нелепые четыреста метров от нашего дома до соседнего, того самого, через двор, всё представляла, как он удивится.
Андрей постоянно ворчал, что питается на работе одними бутербродами, что в его студии даже микроволновки нет, а дома сосредоточиться невозможно: Егор орёт, Полина забирается на колени и тычет пальцами в клавиши. Я шла и думала, как нажму на звонок, он распахнёт дверь, растеряется и скажет: «Ну ты, Марина, даёшь». Потом мы, наверное, посидим несколько минут, я оставлю ему обед и пойду забирать Егора из садика. Я даже губы подкрасила. Без причины. Просто захотелось выглядеть лучше.
Дверь открыла не Андрей.
На пороге стояла девушка. В длинном махровом халате, босиком, с влажными после душа волосами. Она посмотрела на меня так, как обычно смотрят на доставщика, перепутавшего квартиру: сдержанно, вежливо и с лёгким раздражением.
— Вы к кому?
Я замерла с пакетом в руке. Внутри, кроме контейнера с супом, лежали салфетки, пластиковая ложка и нарезанный хлеб. И в этот момент из глубины квартиры донёсся звук — тоненький, рваный, до боли знакомый. Так плачет грудной ребёнок, которого только что положили в кроватку, и он ещё решает, закатить истерику или всё-таки успокоиться.
— Я… к Андрею, — выдавила я. — Андрей здесь живёт?
Лицо девушки изменилось. Она не побелела, не вскрикнула, ничего такого. Просто будто стала ниже, меньше, словно вся сжалась. Отступила на полшага и придержала дверь рукой. И тогда я увидела прихожую.
У стены стояли мужские кроссовки. Андрея. Те самые, которые я сама купила ему прошлой осенью. Рядом — маленькие женские ботинки.
— А вы кто? — спросила она уже другим голосом. Тихим, осторожным, почти заранее заученным, будто этот вопрос давно ждал своего часа.
— Я его жена.
Иногда слова вылетают раньше, чем ты успеваешь понять, зачем их произносишь. Будто рот живёт отдельно от головы. Я сказала: «Я его жена», — и только после этого осознала, что именно сказала. И кому.
Девушка не захлопнула дверь перед моим лицом. Не разрыдалась. Она просто молча отошла в сторону, пропуская меня внутрь. И я вошла. Не потому, что собиралась что-то доказывать, требовать объяснений или устраивать скандал. Я вообще не понимала, зачем переступаю порог. Ноги сами понесли меня вперёд. А контейнер с супом я почему-то продолжала сжимать в руках, и горячий пластик обжигал пальцы.
Квартира оказалась маленькой, однокомнатной, примерно тридцать пять метров. Кухня была объединена с комнатой — сейчас так часто делают в новостройках: всё на виду, всё одно пространство. У окна стоял рабочий стол Андрея. На нём — его ноутбук, наушники, блокнот с логотипом фирмы, где он трудился инженером-проектировщиком по теплоснабжению.
А рядом со столом находилась детская кроватка.
Белая, с подвесным мобилем: жирафы, слоники. В кроватке лежал малыш месяцев пяти или шести. Лицо у него было красное от плача, но он уже затихал, засунув кулачок в рот и глядя на потолок мокрыми глазами.
На холодильнике висели три фотографии, прижатые магнитами. На первой — Андрей и эта девушка. Оба загорелые, за спиной море. Она в купальнике, он обнимает её за плечи. На второй Андрей держит на руках новорождённого, и на лице у него то самое выражение, которое бывает у мужчин в первые часы после рождения ребёнка.
Я это выражение помнила.
Именно так он смотрел, когда родилась Полина. И когда появился на свет Егор.
На третьем снимке они были втроём: Андрей, девушка и младенец. Сидели на этом же диване, где сейчас валялись скомканная простыня и подушка.
Я подошла к столу и поставила контейнер с супом рядом с ноутбуком.
— Как тебя зовут? — спросила я девушку.
— Кристина.
— А ребёнка?
— Матвей.
Мне было тридцать семь. У меня было двое детей: семилетняя Полина и Егор. С Андреем мы прожили в браке девять лет. Наша трёхкомнатная квартира была куплена в ипотеку ещё за год до свадьбы. Точнее, первоначальный взнос внесли его родители, а дальше мы платили вместе. И я до сих пор каждый месяц переводила свою часть.
Я работала оператором в центральной котельной — сменами, два через два, по двенадцать часов. Андрей был инженером-проектировщиком: занимался системами теплоснабжения для жилых комплексов. Обычная стабильная работа, обычная зарплата. Без роскоши, но на жизнь хватало.
Год назад Андрей пришёл домой и сказал:
— Марин, мне нужна отдельная студия для работы. Где-нибудь рядом, чтобы не ездить далеко. Буду уходить туда на несколько часов, когда надо сосредоточиться. Дома нереально: Егор кричит, Полина с уроками пристаёт, ты то стираешь, то пылесосишь, сверху соседи стучат. Мне нужна тишина. Я нашёл вариант в соседнем доме.
Он тогда объяснял, что ему обещают повышение, что он сможет брать больше заказов, а аренда студии — это не прихоть, а вклад в его карьеру. И я согласилась. Потому что видела, как он раздражается, когда Егор носится по коридору. Замечала, как Андрей морщится, стоит мне включить стиральную машину. Знала, что он может запереться в ванной с телефоном и просидеть там сорок минут. Я думала: ему правда тяжело. Думала: если ему станет проще работать, всем нам станет легче жить.
А теперь Кристина стояла в углу кухни, прижимая ладони к животу, и на вид была совсем молодой.
