На вид ей можно было дать двадцать пять, от силы двадцать шесть. Симпатичная, тонкая, почти прозрачная. Домашний халат висел на её худых плечах так свободно, будто был наброшен на пустую вешалку.
— Он уверял, что уже развёлся, — произнесла Кристина. Очень тихо, почти беззвучно.
Я ничего не сказала. Просто перевела взгляд на детскую кроватку. На подвеску с жирафами над ней. На ровную стопку подгузников на комоде. На бутылочку со смесью, оставленную возле кровати на тумбочке. Всё лежало на своих местах — не так, как бывает у случайных гостей, а так, как бывает в доме, где человек живёт каждый день.
— И давно вы… вместе?
Кристина опустила глаза и промолчала.
— Давно? — повторила я.
— Полтора года, — наконец ответила она. — Мы встретились на планёрке у подрядчиков. Я сметчиком работаю. У нас был общий объект.
Полтора года.
Значит, всё началось ещё до того, как он впервые завёл разговор о студии. Значит, помещение ему понадобилось вовсе не для заказов. Не для тишины, не для работы, не для «карьерного роста». Эта квартира была нужна для неё.
Матвей в кроватке снова зашевелился и тихонько захныкал — тем самым коротким предупреждающим звуком, после которого у родителей остаётся минуты три, а потом начинается настоящий концерт. Кристина сразу, будто на автомате, шагнула к нему, подняла малыша и уложила на сгиб локтя. В её движениях не было суеты. Только привычка, точность, усталый навык. Было видно: она проделывала это уже сотни раз.
— Матвею пять месяцев? — спросила я.
— Пять с половиной.
Я мысленно сложила даты. Познакомились они полтора года назад. Значит, забеременела она примерно через три или четыре месяца после начала их романа. А когда Андрей пришёл ко мне с серьёзным лицом и стал объяснять, как ему необходима отдельная студия, Кристина уже была на третьем месяце. Он не искал рабочее место. Он подыскивал жильё для второй семьи.
Я опустилась на табурет возле кухонного стола. Ноги будто перестали мне принадлежать. Они не дрожали, не подламывались — просто в какой-то момент отказались держать тело. Словно организм сам решил за меня: всё, хватит, сядь.
— Он оплачивает квартиру? — спросила я, хотя ответ и так был очевиден.
— Да. И ещё даёт мне по двенадцать тысяч гривен на Матвея. Смесь, памперсы, одежда… сейчас всё ужасно дорого.
Каждый месяц.
Из наших общих денег.
Пока я считала копейки в магазине, брала Егору ботинки на распродаже, третий год подряд отказывалась даже думать об отпуске, потому что «ипотека, студия, надо потерпеть», Андрей спокойно содержал другую женщину и другого ребёнка.
Кристина слегка покачивала Матвея на руках. Малыш успокоился и теперь смотрел на меня широко раскрытыми глазами — так смотрят груднички на чужих людей: пристально, не моргая, серьёзно, словно замечают в тебе что-то такое, чего ты сама о себе не знаешь.
— Ты знала, что у него есть дети? — спросила я.
— Нет. Он говорил, что был женат, но они развелись. И что детей нет.
Я кивнула. Совершенно спокойно. Настолько спокойно, что мне самой стало страшно.
— У нас двое. Полине семь. Егору четыре.
После этих слов я замолчала.
Кристина крепче прижала к себе Матвея. У неё задрожали губы.
— Я не знала, — прошептала она. — Правда не знала. Клянусь.
И странное дело — я ей поверила. Даже сама не поняла почему. Может быть, потому что она стояла посреди этой съёмной квартиры, в старом халате, с младенцем на руках, и совсем не походила на киношную любовницу — дерзкую, уверенную, наглую, обязательно в чём-нибудь красном.
Нет.
Она была похожа на меня три года назад. Такая же вымотанная, невыспавшаяся, с руками, потрескавшимися от бесконечного мытья бутылочек, посуды, детских вещей. Женщина, которая тянет ребёнка почти одна. Вернее, думает, что не одна, но на деле именно одна, потому что мужчина, появляющийся на пару часов в день, — это не помощь. Это визит.
Из квартиры я вышла минут через двадцать. Кастрюлю с супом так и оставила на столе. Не из злости. Не специально. Просто забыла о ней.
Дома стояла тишина. Егор должен был быть в садике до пяти, Полина оставалась на продлёнке до четырёх. Я прошла на кухню, села за стол и положила ладони на столешницу, будто проверяла: она настоящая? Эта кухня настоящая? Моя жизнь настоящая? Или всё это — дурной дневной сон, из которого сейчас надо просто проснуться?
Год.
Целый год я существовала рядом с обманом. Даже не образно — буквально рядом. Через двор. Андрей уходил от нас к ним, а потом возвращался от них к нам. Перещёлкивал две жизни, как вкладки в браузере.
И ни разу не ошибся.
Ни разу не сбился.
Ни разу не оставил в кармане лишний чек, не перепутал расписание, не назвал меня чужим именем. Или я просто всё это время не хотела замечать?
Я взяла телефон и открыла банковское приложение. Общий счёт. За последний год — двенадцать переводов по восемнадцать тысяч гривен с назначением «аренда».
Больше двухсот тысяч — только за квартиру. А ведь ещё были те самые двенадцать тысяч гривен каждый месяц на Кристину и Матвея. Она сама сказала. Откуда он их брал? Снимал наличные? Переводил с личной карты? Прятал премии? Я не знала.
Но если сложить всё вместе, получалась сумма почти под четыреста тысяч за год. Деньги, которые могли уйти на досрочное погашение ипотеки. На летний лагерь для Полины. На нормальные зимние куртки детям. На то, чтобы я хотя бы раз в году могла съездить к маме в Полтаву не в самом дешёвом плацкарте.
В четыре я забрала Полину с продлёнки. В пять — Егора из садика. Привела их домой, дала перекусить, посадила дочку за уроки, сына — за конструктор. Всё делала машинально, будто меня включили на нужную программу: снять куртки, повесить, вымыть руки, разогреть еду, поставить тарелки, достать тетради. Дети ничего не заметили. По крайней мере, мне тогда так казалось.
Андрей вернулся в семь вечера. Как всегда. Снял куртку, повесил её на крючок в прихожей и прошёл на кухню. Я сидела за столом. Дети были в комнате: Полина решала примеры по математике, Егор строил что-то из деталей конструктора.
— Привет, — сказал Андрей. — Есть что-нибудь поесть?
Обычный вопрос, обычный вечер.
