И интонация — тоже привычная: немного уставшая, рассеянная, будто он думал о чём-то своём. Андрей потянул дверцу холодильника, открыл, наклонился и стал смотреть внутрь.
— Андрей.
Он повернулся ко мне.
Я всё так же сидела за столом. Телефон лежал передо мной экраном вверх. На нём была открыта фотография. Та самая, которую я увидела на холодильнике в той квартире: Андрей, Кристина и Матвей на диване. Я успела снять снимок на телефон, пока была у неё. Кристина не стала возражать.
Андрей опустил взгляд на экран. Потом медленно прикрыл холодильник. Очень осторожно. Почти бережно. Дверца встала на место без единого звука.
Молчание повисло между нами секунд на десять. Может, на пятнадцать. Но мне показалось, что прошла целая вечность.
— Марина, — произнёс он наконец.
— Не начинай. Просто садись.
Он послушно сел напротив меня. Лицо у него изменилось сразу. Оно не побледнело — нет. Оно стало каким-то серым, как старая стенка в подъезде, на которую годами никто не обращает внимания.
— Сегодня я заходила туда, — сказала я. — В твою студию. Принесла тебе суп.
Андрей не ответил.
— Дверь открыла Кристина. С Матвеем. С вашим Матвеем.
Он опустил глаза. Смотрел уже не на меня, а на стол. На свои ладони. Большие, знакомые до последней складки, с широкими запястьями, с заусенцами у ногтей. Эти руки я знала почти наизусть. Девять лет они лежали рядом со мной по ночам. Хотя, как теперь выяснялось, возможно, не каждую ночь.
— Когда ты просил у меня деньги на студию, ты уже знал, что она ждёт ребёнка?
Он помолчал.
— Да.
Вот и всё. Одно короткое слово. Никаких объяснений. Никаких попыток выкрутиться. Ни оправданий, ни хотя бы жалкого «прости». Просто — да.
— Я не хотел… Всё не должно было так…
— Что именно не должно было? — перебила я. — То, что я узнаю? Или то, что она родит?
— Я сам не понимаю. Я запутался.
Запутался. Вот как это называлось. Мужчина, который проектировал системы отопления для жилых комплексов, просчитывал десятки труб, сотни стыков, давление, температуру, расход воды, где каждая погрешность могла обернуться аварией, — этот мужчина вдруг «запутался» в собственной жизни. На работе он не ошибался ни на миллиметр, а здесь, видите ли, растерялся.
— Ты собираешься хоть что-то сказать? — спросила я. — Объяснить?
— А что я могу объяснить, Марин? Ты ведь всё уже увидела.
Мы проговорили почти два часа. Вернее, это называлось разговором только потому, что мы сидели друг напротив друга и произносили какие-то слова. Дети из комнаты так и не вышли. Или выходили, но я этого не заметила — сейчас уже не уверена.
Андрей говорил мало. Он не оправдывался. Не просил прощения так, чтобы я поверила. Не клялся, что уйдёт от Кристины. Не обещал, что останется со мной. Он просто сидел, уставившись в свои руки, и именно это оказалось самым невыносимым. Не измена даже. Не фотография. Не чужая квартира. А его спокойное молчание. Его покорность. То, как легко он принял то, что всё раскрылось. Словно давно ждал этого момента. Словно внутренне был готов. Словно, может быть, даже хотел, чтобы всё наконец случилось, потому что сам выбрать не мог.
— Ты её любишь? — спросила я.
Он поднял на меня глаза.
— Не знаю.
— А меня?
— Марина…
— Вопрос простой.
— Простых вопросов в таких вещах не бывает.
Я поднялась из-за стола и подошла к окну. За двором, в доме напротив, горели окна. Третий этаж, вторая квартира слева. Там сейчас Кристина, наверное, укладывала Матвея. Держала его на руках, ходила с ним по комнате, тихо напевала или шептала что-то успокаивающее. Делала ровно то, что я когда-то делала с Егором четыре года назад. И семь лет назад — с Полиной.
Два одинаковых вечера. Две женщины, качающие на руках его детей. Два освещённых окна в темноте — всего в четырёхстах метрах друг от друга.
— Завтра ты уезжаешь из этой квартиры, — сказала я, не поворачиваясь.
— Куда?
— Куда угодно. К Кристине. К матери. К друзьям. Мне всё равно. Но из нашей квартиры ты тоже уходишь.
— Марин, не надо сгоряча. Давай спокойно всё обсудим.
Я резко обернулась.
— Обсудим? Мы целый год обсуждали семейный бюджет, Андрей. Целый год я оправдывалась за каждую гривну: за новые колготки Полине, за карандаши Егору, за зимнюю шапку для себя. А ты в это же время платил за чужое жильё и покупал подгузники ребёнку, о котором я даже не знала.
— Матвей не чужой ребёнок. Он мой.
— Да, — кивнула я. — Он твой. И Полина твоя. И Егор тоже твой.
Андрей снова замолчал.
Я ждала. Всё ещё ждала, что он скажет что-нибудь ещё. Найдёт слова. Не такие, которые оправдают, — это уже было невозможно. Но хотя бы такие, которые объяснят, как человек способен жить сразу в двух жизнях и каждый вечер возвращаться домой с обычным «есть что поесть?».
Но он просто сидел и смотрел в столешницу.
И тогда я вдруг поняла: ему действительно нечего сказать. Не потому, что он не умеет подобрать правильную фразу. Не потому, что боится сорваться. А потому, что внутри он давно всё решил. Он прожил с этим решением целый год. Каждый день. В двух квартирах сразу. Между двумя женщинами, двумя семьями, тремя детьми. Единственное, с чем он так и не определился, — когда это всё должно закончиться и кто поставит точку вместо него.
Я отодвинула стул и встала.
— Пойду соберу твои вещи.
— Марина, подожди…
— Нет. Ждать я больше не буду.
Из кладовки я достала большую спортивную сумку. Ту самую, с которой мы когда-то ездили к морю, ещё до рождения Полины, ещё в те времена, когда нас было только двое и всё казалось простым. Я принесла её в спальню, бросила на кровать и расстегнула молнию. Потом открыла его шкаф.
Девять лет брака, как оказалось, занимали совсем немного места.
Пять рубашек. Две из них я гладила сегодня утром. Три пары джинсов. Несколько свитеров. Футболки. Нижнее бельё. Я складывала всё ровными стопками — аккуратно, привычно, почти машинально. От этой привычки невозможно было избавиться даже сейчас, когда я собирала вещи человеку, который целый год содержал другую семью за мой счёт.
Руки сами выполняли знакомые движения: расправить ткань, сложить по швам, выровнять край, положить сверху. Будто это всё ещё имело значение. Будто от ровно сложенной рубашки могла измениться хоть какая-то часть случившегося.
Андрей стоял в дверном проёме спальни. Не подходил. Не помогал. Не мешал. Просто смотрел, как я достаю его жизнь из нашего общего шкафа — полка за полкой, вещь за вещью.
— Зубную щётку и бритву сам заберёшь из ванной, — сказала я, даже не оглянувшись. — Зарядку от телефона тоже не забудь.
