Ольга и Дмитрий Соболевы расположились в зале вылета львовского аэропорта. Утро только начиналось — то самое сонное, вязкое время, когда глаза закрываются сами собой, но предвкушение долгожданной поездки не дает окончательно провалиться в усталость.
Они собирались к Байкалу. Не в благоустроенное туристическое место с кафе, горячей водой и ровными дорожками, а на почти дикий Ольхон, где ветер такой сильный, что будто выметает из головы все городские страхи, раздражение и накопившуюся тревогу.
— Только бы телефон не начал звонить, — негромко произнесла Ольга, поправляя ремень тяжелого рюкзака на плече.
Она была высокой, сдержанной, с русыми волосами, туго собранными на затылке. В серых глазах сейчас стояло то напряжение, от которого она мечтала избавиться еще в Киеве, оставив его там вместе с работой, пробками и бесконечными семейными разговорами.
— Не зазвонит, — ответил Дмитрий, хотя почти сразу машинально коснулся кармана джинсов, проверяя, на месте ли телефон. — Я сказал отцу, что мы едем на дачу. Будто бы помогаем твоим родителям чинить крышу. Легенда безупречная.
— Безупречная легенда — это когда не приходится никому врать, — устало выдохнула Ольга.
Они оба прекрасно понимали, почему вынуждены обманывать. Последние три года их семейная жизнь словно разделилась на две параллельные реальности: одна существовала для родителей Дмитрия, другая была настоящей.
Если бы Татьяна Сергеевна и Владимир Алексеевич узнали, что их сын с невесткой собираются лететь самолетом, разразилась бы настоящая буря.
Владимир Алексеевич, отец Дмитрия, был человеком, у которого тревожность давно перестала быть обычной осторожностью и превратилась почти в домашнюю диктатуру. В прошлом военный инженер, он привык, что все должно находиться под его контролем. Но дети выросли, перестали подчиняться каждому слову, и там, где раньше была власть, поселился страх.
Он боялся самолетов, поездов, машин на междугородних трассах, сквозняков, внезапной простуды и, конечно, любой ситуации, в которой близкие находились где-то без него и не отчитывались о каждом шаге.
Татьяна Сергеевна, мягкая, бледная, вечно болезненная на вид женщина, стала для мужа идеальным усилителем. Сама она, возможно, и не испытывала такого уж панического ужаса, зато прекрасно передавала его окружающим, добавляя к тревоге тяжелое чувство вины.
Ее излюбленный прием назывался просто — «сердце». Стоило детям поступить не так, как ожидалось, немедленно выяснялось, что «маме станет плохо», «у мамы давление» или «вы хотите довести мать до приступа».
— Объявляется посадка на рейс 1442, следующий по маршруту Киев — Львов… — прозвучало по громкой связи.
Ольга с облегчением выдохнула и взяла Дмитрия за руку. Но в тот же миг его пальцы едва заметно дернулись: он снова потянулся к телефону.
Экран оставался темным. Аппарат молчал.
«Кажется, обошлось», — подумала Ольга, хотя внутренне все равно не позволяла себе расслабиться.
И именно тогда динамики в аэропорту снова ожили, повторяя приглашение пассажиров к посадке. Почти одновременно с этим телефон Дмитрия вспыхнул ярким светом. На экране появилось короткое и тревожное: «Папа».
— Не отвечай, — прошептала Ольга сквозь сжатые зубы.
— Не могу. Он сразу поймет. Если я сброшу, начнет названивать твоим родителям, маме, в службу спасения, куда угодно, — Дмитрий принял вызов и попытался придать голосу обычную, спокойную интонацию. — Алло, пап. Привет.
В трубке на несколько секунд воцарилась тишина. А в зале именно в этот момент диктор четко произнес: «Уважаемые пассажиры, рейс до Львова…»
Дмитрий резко шагнул в сторону, прикрывая микрофон ладонью, но было уже поздно.
— Дмитрий? — голос отца прозвучал неожиданно ровно, и от этого стало еще страшнее. — Что там у тебя? Где ты находишься?
— В машине, пап. Едем по трассе, радио играет, — быстро сказал Дмитрий, но голос его предательски дрогнул.
— Врешь, — холодно и уверенно произнес Владимир Алексеевич. — По радио не объявляют посадку на рейсы. Ты в аэропорту, Дмитрий.
Дмитрий посмотрел на Ольгу. Та подняла глаза к высокому потолку терминала, уже понимая: отпуск, который они так долго выстраивали по дням и часам, начинается именно с этого разговора.
— Пап, послушай…
— Куда ты собрался? — голос отца стал жестче, в нем появились те самые командные нотки, которые были знакомы каждому, кто хоть раз сталкивался с военной выправкой. — Ты что, лететь вздумал? Ты совсем голову потерял? Это же самолет! Летающий гроб! Я тебе сто раз объяснял: такой транспорт — чистая рулетка!
— Папа, это современный лайнер. Все нормально, с нами ничего не случится, — попытался успокоить его Дмитрий и отошел к колонне, чтобы посторонние люди не слышали этих унизительных оправданий.
— Ничего не нормально! — сорвался Владимир Алексеевич. — Немедленно берите свои вещи и возвращайтесь домой! Хватит заниматься ерундой! Вам что, дома не сидится? Зачем вам этот Байкал? Вода как вода. Под Киевом прудов сколько угодно. Бросайте все и назад, я сказал!
Ольга стояла совсем рядом и слышала каждое слово свекра. Она видела, как побелели костяшки пальцев Дмитрия, сжимавшего телефон.
Внутри у нее одновременно поднимались два чувства. Ей было жаль мужа, которому в сорок лет приходилось выслушивать подобные приказы, будто он все еще провинившийся школьник. И в то же время ее накрывала глухая злость: даже здесь, далеко от дома, в нескольких тысячах километров от привычной жизни, они все равно не могли принадлежать самим себе.
— Папа, мы не вернемся, — наконец сказал Дмитрий, и на этот раз голос его прозвучал твердо. — Мы уже прошли регистрацию. Мы улетаем. Все будет хорошо. Пока.
Он отключил вызов и сразу выключил телефон.
— Свой тоже выключи, — попросил он Ольгу.
Она молча кивнула и нажала кнопку питания. Наступила странная тишина, в которой слышались только равнодушные объявления аэропорта и приглушенный гул людей вокруг. Они стояли друг напротив друга и понимали: шаг назад сейчас означал бы поражение.
Неделя на Ольхоне пронеслась так быстро, словно ее и не было. Они почти не вспоминали о телефонах, ходили по каменистым берегам, пили горячий чай с байкальскими травами, подолгу молчали у воды и ночами смотрели на звезды, которые в тех местах висят так низко, что кажется, будто до них можно дотянуться рукой.
