— Он тогда устроил Кириллу настоящую выволочку, — продолжила Наталья. — Кричал в трубку: мол, где тебя носит, вокруг преступники, наркоманы, ты еще маленький, ничего не соображаешь. А Кириллу, между прочим, шестнадцать. Он уже выше деда почти на голову. Но для них он всё равно «малыш», которого надо держать за руку.
— Я отлично помню, как они однажды к нам нагрянули, — Ольга невольно передернула плечами. — Мы просто собирались выйти вечером прогуляться в парк. Ничего особенного. Так Татьяна Сергеевна демонстративно улеглась на диван и объявила, что у нее сейчас сердце остановится от одной мысли, что мы в такое время покинем квартиру. В итоге мы, конечно, остались дома.
— Вот именно. Классический прием, — Наталья криво улыбнулась. — Поэтому мы и выбрали единственно рабочую тактику: полная информационная тишина. Разговариваем вежливо, на семейные даты приходим, улыбаемся, чай пьем, но подробностей не выдаем. Где были, куда собираемся, что купили, с кем встречались, в какой город поехали — всё под грифом «секретно».
После этого разговора Ольге стало немного легче. Она вдруг поняла, что они с Дмитрием не какие-то неправильные люди и не единственные, кто вынужден прятать от родителей самые обычные радости.
Но вместе с облегчением пришла и горечь. Разве нормально — любить своих родителей и одновременно заранее вздрагивать от мысли, как они отреагируют на твое счастье?
Разве нормально ждать отпуска как праздника, а потом вести себя так, будто скрываешь следы преступления?
Окончательно нелепость ситуации проявилась примерно через месяц. Ольга и Дмитрий решили выбраться на выходные в Одессу.
Билеты они взяли заблаговременно, а родителям сообщили, что уезжают на дачу: якобы надо привести в порядок старый забор и наконец-то его покрасить.
В субботу утром, когда поезд уже несся сквозь поля и небольшие станции, Дмитрию позвонила Татьяна Сергеевна. На этот раз он все-таки взял трубку: если бы сбросил, подозрений было бы еще больше.
— Сынок, мы тут с папой посоветовались, — бодро защебетала мать, явно находясь в прекрасном настроении. — Вы ведь сейчас на даче, да? Мы тоже решили на воздух выбраться. Сядем на электричку и часам к двенадцати будем у вас. Шашлычок сделаем, посидим, подышим. Ты нас на станции встретишь!
Дмитрий медленно повернулся к Ольге. Она посмотрела на него так же растерянно. В вагоне стояла спокойная утренняя тишина, лишь колеса мерно отбивали ритм на стыках рельсов. До Одессы оставалось еще несколько часов.
— Мам, не приезжайте, — выдавил Дмитрий, чувствуя, как внутри поднимается холодная волна паники. — Мы тут… не одни. У нас люди. Не получится сегодня.
— Какие еще люди? — радость в голосе Татьяны Сергеевны исчезла мгновенно, уступив место подозрительности. — На даче? Ты же говорил, что работать будете. Кто там с вами?
— Друзья, — быстро соврал Дмитрий. — Внезапно заехали. Мы заняты, правда. Давайте как-нибудь в другой раз.
Он почти сразу завершил разговор и выключил телефон. Ольга молча смотрела в окно, где за стеклом проплывали светлые посадки, редкие домики и полосы полей.
Ей вдруг стало до ужаса стыдно. Не за поездку. Не за Одессу. А за то, что они, взрослые люди, вынуждены изворачиваться, как школьники, которых застали с сигаретой за гаражами.
— Дмитрий, так дальше продолжаться не может, — сказала она негромко. — Мы же не сможем всю жизнь прятаться. Мы взрослые, у нас своя семья, а ведем себя так, будто занимаемся контрабандой.
— И что ты предлагаешь? — устало спросил он. — Позвонить и честно сказать: «Мама, папа, мы не на даче, мы едем в Одессу на поезде, который, по вашему мнению, обязан перевернуться на первом же повороте»? А потом несколько часов слушать, какие мы безмозглые эгоисты, как мы доведем их до инфаркта и как нам не стыдно?
— Может, пора просто поставить границу? — Ольга повернулась к нему. — Один раз сказать прямо: мы живем своей жизнью и не обязаны отчитываться за каждый шаг. Если вам страшно — это ваши переживания, с ними нужно разбираться вам. Мы не можем отвечать за ваше давление, сердце и настроение.
Дмитрий усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья.
— Ты правда думаешь, они это услышат? Для них такая фраза прозвучит как оскорбление. Как будто мы их вычеркиваем. А я… — он замолчал, подбирая слова. — Я не могу так с ними. Они мои родители. Они меня растили. И я до сих пор чувствую себя виноватым уже за одно то, что хочу жить спокойно и радоваться.
И в этом была самая болезненная суть. Татьяна Сергеевна и Владимир Алексеевич годами вбивали в детей простую, тяжелую, почти бетонную установку: если родителям плохо, значит, дети поступили плохо. И ни Карпаты, ни Одесса, ни любые другие поездки не могли легко перевесить этот груз.
Следующий общий семейный обед стал тем самым моментом, когда накопившееся прорвало окончательно. За столом собрались все: старшие Соболевы, Дмитрий с Ольгой, Наталья с Алексеем и детьми.
Владимир Алексеевич с самого начала сидел угрюмый, словно пришел не на праздник, а на суд. Татьяна Сергеевна время от времени подчеркнуто промокала глаза салфеткой, хотя слез как таковых никто не видел.
Формально повод был радостный — день рождения Алексея. Но все присутствующие понимали: обычным застольем это не закончится. Воздух был натянут, как струна.
— Ну что, соколы, — наконец начал Владимир Алексеевич, когда все расселись и первые тарелки уже стояли на столе. — Расскажите, как поживаете. Дмитрий, как там твоя дача? Много заборов успел покрасить?
Дмитрий ничего не ответил. Наталья сразу напряглась и быстро посмотрела на Алексея.
— Володя, ну зачем ты так, — мягко вмешалась Татьяна Сергеевна, хотя по ее тону было ясно, что она вовсе не собирается никого защищать. — Они ведь взрослые люди. Сами решают, как им жить. Мы им, конечно, не указ. Только у меня сердце не каменное. — Она приложила ладонь к груди и тяжело вздохнула. — Когда вы куда-то летите или едете, я места себе не нахожу. Мне всё кажется, что я вас больше никогда не увижу. Вы хоть раз задумывались, что мы переживаем?
— Бабушка, ну зачем ты так говоришь? — не выдержала Алина, дочь Натальи. — Сейчас все спокойно летают. Мы с классом в Турцию летали, и всё нормально было.
— Молчать! — рявкнул Владимир Алексеевич так резко, что Алина вздрогнула и вжалась в спинку стула. — Ты вообще помалкивай. В Турцию она летала! А разрешения спросила? Нет? Хочешь, чтобы тебя дома заперли и без спроса никуда не выпускали?
— Дедушка, вы не можете так делать, — глухо сказал Кирилл, сжав кулаки под столом.
Ему было шестнадцать, и от несправедливости у него уже горело лицо. Он пытался говорить спокойно, но голос всё равно дрожал.
— Не могу? — Владимир Алексеевич налился багровым цветом. — Я твой дед, ясно тебе? Я имею право вмешиваться! Вы все на нашей ответственности!
— Папа, хватит, — твердо произнесла Наталья и поднялась из-за стола. — Ты сейчас пугаешь детей. Никто никого не будет сажать под домашний арест. Кирилл и Алина нормальные, умные ребята: учатся, ведут себя прилично, ничего страшного не делают. А твоя тревога — это твоя зона ответственности, а не повод срываться на внуках.
