Это путешествие стало для них самым светлым временем за все годы. Но оба понимали: за несколько дней свободы им еще выставят счет.
Обратная дорога в Киев далась тяжело. Дмитрий включил мобильный только тогда, когда самолет уже коснулся колесами посадочной полосы.
Экран сразу засыпало сообщениями и вызовами. Всего — пятьдесят семь уведомлений. Восемнадцать пропущенных звонков от отца, двадцать три — от матери, остальные прислала сестра Наталья. Ее последнее сообщение было коротким и злым: «Вы вообще живы? Родители уже всех подняли на ноги».
С этого момента началось то, что Ольга мысленно называла бесконечным выносом мозга. Владимир Алексеевич звонил сыну ежедневно, а порой и по нескольку раз за день.
Каждый разговор развивался почти по одному шаблону. Сначала следовал сдержанный, но пристальный опрос о здоровье: не кружится ли голова, не мутит ли после перелета, не лопнул ли где-нибудь сосуд из-за перепада давления. Потом отец постепенно переходил к нравоучениям.
— Дмитрий, ты уже взрослый мужчина, — говорил Владимир Алексеевич, сидя на своей кухне и раздраженно вертя в руках шариковую ручку. — Но поступаешь как мальчишка. Объясни мне, зачем вам вообще эти самолеты? Я новости смотрю: то одно упало, то другое загорелось. Вы хотите, чтобы мы с матерью раньше времени на кладбище собрались?
— Пап, по статистике самолет считается самым безопасным видом…
— Не надо мне рассказывать про статистику! — тут же вскипал Владимир Алексеевич. — Я инженер, ясно? Я прекрасно понимаю, как там все устроено. Один винтик недокрутили — и конец. Вам дома чего не хватает? Квартира есть, машина есть, дача есть. Живите спокойно и радуйтесь. Так нет же, обязательно надо куда-то лететь, трястись в воздухе и играть со смертью.
Татьяна Сергеевна действовала иначе. Она выбирала моменты, когда Дмитрия рядом не было, и звонила Ольге. Голос у свекрови в такие минуты становился слабым, надломленным, почти предсмертным.
— Олечка, — начинала она тихо, — ты же разумная девочка, должна понимать. Наш Дима очень впечатлительный, а вы его все таскаете по этим перелетам. Я ночами глаз не смыкаю. Сердце сжимается. Вчера давление до двухсот подскочило. Пришлось скорую вызывать. Врач прямо сказал: стресс. Вы своей самостоятельностью нас в могилу сведете.
— Татьяна Сергеевна, мы ведь просто хотим отдыхать, — осторожно пыталась объяснить Ольга. — Мы весь год работаем. У нас тоже есть право на отпуск.
— Право? — свекровь почти переходила на шепот. — А у нас, значит, нет права не сходить с ума от тревоги? Мы вырастили единственного сына, кровиночку свою, а теперь должны молча смотреть, как вы ставите нас на край. Дай Бог, появятся у вас дети — тогда поймете, что такое материнское сердце. Оно каждую косточку чувствует.
После таких разговоров Ольга опускала телефон и еще долго смотрела в одну точку. Пугали ее не рассказы про давление и возможный инфаркт. Гораздо страшнее было другое: родители Дмитрия и правда были убеждены, что поступают правильно.
Это не выглядело обычной хитрой манипуляцией. Они действительно считали собственную тревогу высшей формой любви. А любую попытку обозначить личные границы воспринимали как неблагодарность и почти предательство.
Дмитрий пробовал поговорить с отцом прямо, без свидетелей.
Однажды вечером он приехал к родителям на ужин и, собравшись с духом, сказал:
— Пап, так нельзя. Это ненормально. Мы не можем жить под постоянным контролем. Мы взрослые, сами зарабатываем, сами принимаем решения и хотим путешествовать. Твоя тревога — это твоя ответственность, а не наша.
Владимир Алексеевич, тяжелый, широкоплечий мужчина с мрачным взглядом из-под нависших бровей, медленно положил вилку на тарелку.
Татьяна Сергеевна застыла посреди кухни с блюдом в руках, будто уже готовилась в любой момент схватиться за сердце и осесть на пол.
— Ответственность? — глухо переспросил отец. — Ты мою заботу о твоей жизни называешь ответственностью? Ты мой сын. Пока я жив, я за тебя отвечаю. А ты вместо благодарности ищешь приключений на свою голову. Посмотри на Наталью. Вот у нее все по-человечески. Она сначала спрашивает, потом делает. А ты?
— Наталья просто вам не все рассказывает, — сорвалось у Дмитрия прежде, чем он успел подумать.
На кухне мгновенно стало так тихо, будто выключили весь дом. Татьяна Сергеевна коротко ахнула.
— Что значит «не рассказывает»? — Владимир Алексеевич медленно поднялся из-за стола. — Наталья? Внуки?
Дмитрий тут же понял, что сказал лишнее. Но вернуть слова назад уже было невозможно.
Сестра Дмитрия, Наталья, оказалась женщиной практичной, выдержанной и куда более терпеливой, чем можно было подумать со стороны.
У них с мужем Алексеем росли двое подростков: шестнадцатилетний Кирилл и четырнадцатилетняя Алина.
— Наташ, прости, я сболтнул не подумав, — виновато сказал Дмитрий, позвонив сестре после того самого неудачного ужина.
— Да ничего, — ответила она усталым голосом, без злости, но и без особого удивления. — Они и без тебя уже наседают. Вчера Алина пошла с подругами в кино, так бабушка за два часа набрала ей сорок раз. Сорок, Дима! Теперь Алина, когда выходит из дома, просто отключает телефон. А потом начинается: где Алина, почему не отвечает, вдруг ее украли, срочно надо звонить в полицию. Это какой-то кошмар.
Ольга, услышав разговор, подсела ближе к мужу и включила громкую связь.
— И как вы вообще с этим справляетесь? — спросила она.
— У нас есть закрытый семейный чат, — сухо произнесла Наталья. — Там мы пишем правду. Например, что на выходные уехали в Полтаву. А родителям сообщаем, будто сидим дома и ремонтируем кран. Или Кирилл гуляет с друзьями в парке, а для бабушки с дедушкой он в это время якобы делает уроки. Мы фактически ведем двойную жизнь, Ольга. Как разведчики в тылу противника.
— И тебя это не выводит из себя? — не удержалась Ольга.
— Выводит так, что зубы сводит, — честно призналась Наталья. — Но другого варианта нет. Если они узнают, как все на самом деле, начнется такой спектакль, что никто не выдержит. Они ведь не ограничиваются звонками нам. Они напрямую давят на детей. Кирилл, например, после прошлой истории с дедом вообще старается не брать трубку.
