Даже спустя несколько лет после твоей защиты, — добавил он и повернул голову к сыну. Улыбка с его лица исчезла так резко, словно её просто стерли. — Артём, ты вообще понимаешь, кто перед тобой?
— Наш технолог, — выдавил Артём. Голос у него вдруг стал неуверенным, почти чужим. Пальцы намертво сжали ручку.
— Это самая сильная студентка из всех, кого я выпускал за десять лет преподавания. Семнадцать лет назад я сам пригласил её в компанию. Сам, лично. — Виктор Сергеевич стоял рядом со мной, но смотрел только на сына. — Тогда объясни мне, почему она сидит у стены, а не за рабочим столом вместе со всеми?
В комнате повисла мёртвая тишина. Четырнадцать человек — и ни одного движения, ни одного шороха.
Я достала серую папку и раскрыла её.
— Виктор Сергеевич, я хотела передать вам заявление. Лично в руки.
Он взял документы и начал читать.
Я видела, как меняется его лицо. Не сразу — постепенно, строка за строкой. Первый пункт: обращение «бабуля» на служебных совещаниях, регулярно, на протяжении двадцати шести месяцев. У него дрогнули желваки. Второй пункт: три проекта, выданные за работу директора, с приложенными скриншотами метаданных. Он молча перевернул лист. Третий: четыре квартала без премии при выполнении плана на сто четырнадцать процентов. Пальцы, державшие бумагу, побелели. Четвёртый: заранее заполненный Артёмом бланк заявления «по собственному желанию» и предложение «разойтись спокойно».
Виктор Сергеевич положил папку на стол. Очень аккуратно. Почти бесшумно. Но это услышали все.
— Артём, — произнёс он. — Объясни, почему лучший специалист отдела пишет заявление на увольнение?
Артём выпрямил спину и нервно дёрнул узел галстука.
— Пап, это обычные рабочие моменты. Кадровые вопросы. Мы сами всё урегулируем.
— Вы уже урегулировали. Двадцать шесть месяцев подряд. — Виктор Сергеевич говорил негромко. Даже тише, чем обычно. И от этого каждое слово будто становилось тяжелее. — Три проекта. Сорок восемь тысяч гривен премий. И «бабуля» на планёрках. Это у тебя так называется оптимизация?
Тишина сделалась такой плотной, что я различала гул ламп над потолком. Где-то за стеной хлопнула дверь. И снова всё стихло.
Артём приоткрыл рот, но ничего не сказал. Потом закрыл. На шее у него дёрнулся кадык.
— Я руководил так, как считал нужным.
— Нужным, — медленно повторил Виктор Сергеевич.
И снова пауза. Длинная, неприятная, режущая.
Потом он повернулся ко мне.
— Марина Игоревна, ваше заявление я принял. Рассматривать буду лично. Очень прошу вас не принимать окончательное решение в спешке.
Я только кивнула. Забрала пустую папку — в ней осталась одна обложка — и направилась к выходу.
У самой двери я почему-то оглянулась. Не знаю зачем. Наверное, по старой привычке.
Артём сидел неподвижно, натянутый, как струна. Кончики ушей у него горели красным. Руки он спрятал под стол.
А Виктор Сергеевич смотрел уже не на сына. Он смотрел на стол. На те листы, которые я оставила перед ним.
Я вышла.
Коридор оказался пустым. Из окна на пол ложились длинные светлые полосы. Я дошла до своего кабинета, закрыла за собой дверь, опустилась на стул и положила ладони на клавиатуру.
И тут меня поразило главное: руки не тряслись. Совсем. Двадцать шесть месяцев я ждала этого момента — и теперь пальцы лежали ровно.
За стеной, в переговорной, сначала было тихо. Потом донёсся голос Виктора Сергеевича — низкий, глухой, медленный. Слова разобрать было невозможно, стена гасила звук. Но интонацию я узнала.
Именно так он говорил ещё в девяносто первом со студентами, которые являлись на защиту совершенно неподготовленными.
На подоконнике, как ни в чём не бывало, стояла моя фиалка. Листья немного припали пылью. Я коснулась одного пальцем — он был мягкий и прохладный.
Прошло два месяца. Артёма не уволили. Его перевели в другой филиал. Всё-таки сын.
Премию мне вернули. За все четыре квартала сразу. Сорок восемь тысяч гривен пришли одной суммой. Новый директор, Наталья Андреевна, сорока пяти лет, из головного офиса, в первый же день зашла ко мне в кабинет, представилась и спросила, всё ли у меня есть для нормальной работы.
Но самое любопытное началось потом. Коллектив раскололся. Одни подходили, крепко жали мне руку и говорили: правильно сделала, давно надо было, мы тоже всё это видели и терпели. Другие — я знала точно — перешёптывались в курилке. Мол, нажаловалась. Воспользовалась старым знакомством. Специально подгадала к приезду совета. Могла бы ведь заранее позвонить Виктору Сергеевичу, спокойно рассказать всё по телефону. Без зала. Без свидетелей. Без этого показательного выступления. А она устроила сцену — при сотрудниках, при его родном сыне.
Артём теперь со мной не здоровается. Один раз мы пересеклись на общем собрании. Он прошёл мимо так, будто меня не существовало. Как мимо стены. Как мимо шкафа. Как мимо той самой «бабули».
Иногда я всё-таки думаю: может, действительно можно было поступить мягче? Позвонить Виктору Сергеевичу заранее. Объяснить всё без папки, без конференц-зала, без четырнадцати пар глаз.
Но потом я вспоминаю сто четыре планёрки. Это слово — «бабуля». Три проекта, подписанные чужим именем. Заполненное за меня заявление «по собственному» и палец, тычущий в строчку: «Вот здесь подпишите».
И понимаю: нет.
Я терпела при всех. Он унижал меня при всех. Я молчала при всех. Сто четыре раза.
А ответила — один.
Перешла границу? Или всё-таки сделала правильно? А вы бы как поступили на моём месте?
