— Формальности? — Мария посмотрела на него так, будто впервые видела перед собой чужого человека. — Для тебя это мелочь, а для меня — документ, который определяет, кому принадлежит имущество.
Сергей Петрович снова отмахнулся, словно обсуждали пустяк, не стоящий внимания.
— Ты же прекрасно понимаешь, что по совести это неправильно. По-семейному — нечестно. Я тебе жизнь дал, растил тебя, сколько мог. Ты тогда помогла мне деньгами, я передал тебе участок. Но теперь он вырос в цене. Значит, разница должна вернуться ко мне.
— Ты не участок мне подарил, а рассчитался со мной, — Мария говорила тихо, но каждое слово давалось ей с усилием. — Ты был должен мне двести восемьдесят тысяч. А эта дача десять лет назад стоила, в лучшем случае, сто пятьдесят. Я выясняла. Я всё знала. Просто тогда не стала спорить, потому что речь шла не о выгоде. Я хотела, чтобы ты остался жив.
— Вот! — оживился отец. — Именно! Я остался жив. А теперь ты собираешься одна пользоваться тем, что по справедливости должно принадлежать не только тебе?
Ольга, до этого молчавшая рядом, сделала шаг вперёд и вмешалась уже почти хозяйским тоном:
— Мария, ты взрослая женщина, должна же понимать ситуацию. У Сергея теперь семья, маленький ребёнок. Ему надо думать не только о себе, но и о будущем сына. А ты самостоятельная, работаешь, одна как-нибудь справишься. Не стоит цепляться за лишнее.
Мария резко поднялась. Стул под ней качнулся, скрипнул и едва не завалился на бок.
— Это я цепляюсь? — она с трудом поверила услышанному. — Я жадная? Папа, ты вообще помнишь, как я собирала те деньги? Три года я жила в режиме экономии. Нормально не питалась, ничего себе не покупала, никуда не ездила. Откладывала буквально каждую копейку, потому что мечтала о своей квартире. А когда ты позвонил, я отдала всё без раздумий. Потом занимала в микрозаймах, чтобы просто приехать к тебе в больницу. Я сидела у твоей койки, когда Ольги в твоей жизни ещё не существовало. И теперь, спустя десять лет, ты предлагаешь мне взять триста тысяч, а тебе отдать миллион? Ты правда называешь это справедливостью?
— Не повышай на меня голос, — Сергей Петрович нахмурился. — Я же не обвиняю тебя. Я говорю: можно решить всё мирно, без скандалов.
— Мирно? — Мария коротко засмеялась, но смех прозвучал надломленно и горько. — По-мирному ты за эти десять лет мог вернуть мне хотя бы те самые двести восемьдесят тысяч. Частями, понемногу — как угодно. Но ты не отдал ни рубля. По-мирному ты мог позвать меня на свою свадьбу с Ольгой. Не позвал. По-мирному, когда у тебя родился сын, ты мог познакомить меня с братом. Он уже школьник, а я видела его один раз — на фотографии. И после всего этого ты приходишь ко мне с таким… предложением?
Лицо Сергея Петровича налилось тёмной краской. Ольга плотно сжала губы.
— Какая же ты неблагодарная, — произнесла она холодно. — Сергей хотел найти нормальный выход. Он предложил тебе получить деньги и закрыть эту историю с дачей раз и навсегда. А ты вместо разговора устраиваешь представление.
— Вас это не касается, Ольга, — отрезала Мария и снова посмотрела на отца. — Пап, я подумаю. Но сразу предупреждаю: в таком виде меня это не устраивает. Дача оформлена на меня. Юридически она моя. Закон здесь на моей стороне. И всё же я не хочу тащить тебя по судам. Потому что ты мой отец. И, как ни странно, я всё ещё тебя люблю.
Она развернулась и направилась к калитке. Уже у выхода отец крикнул ей вслед:
— Мария! Ты пирог оставила!
— Пусть останется у вас, — ответила она, даже не повернув головы.
Домой, в свою маленькую студию, Мария вернулась совершенно опустошённой. Она долго сидела на кухне, уставившись в одну точку на стене. В висках тяжело стучало, под рёбрами ныло так, будто там что-то содрали наживую.
Плакать она не стала. Слёзы закончились много лет назад — тогда, когда Мария окончательно поняла: отец никогда по-настоящему не вернётся в её жизнь.
На следующий день она поехала на ту самую дачу, в старое СНТ «Березки». Участок встретил её запустением. Трава поднялась почти до пояса, яблоня стояла усыпанная мелкими кислыми плодами, которые никто не собирал.
Домик заметно перекосился. Краска на стенах облезла клочьями, а в одном окне зияла дыра — стекло выбило прошлогодним ураганом.
Мария медленно обошла территорию, потом опустилась на старую лавочку возле заросшего пруда. Когда-то этот пруд выкопал отец — ещё в те времена, когда здесь звучал смех, пахло дымом от мангала, а выходные казались маленьким праздником.
Теперь вокруг стояла тишина. Только птицы перекликались в ветках, да где-то далеко лениво лаяла собака.
Мария достала из сумки блокнот и начала считать.
Десять лет назад она передала отцу двести восемьдесят тысяч. Если бы тогда положила эти деньги в банк хотя бы под средние восемь процентов годовых, сейчас сумма приблизилась бы примерно к шестистам тысячам.
Если бы вложила их удачнее, результат мог оказаться ещё выше. Но она ничего не вкладывала. Она отдала деньги на лечение.
Взамен получила дачу, реальная стоимость которой тогда едва доходила до ста пятидесяти тысяч. Сейчас же, судя по ценам на соседние участки, её можно было продать, возможно, за миллион двести.
Выходило странно: даже если продать участок и передать отцу тот самый «излишек» в миллион, она всё равно оставалась проигравшей.
Триста тысяч, которые он великодушно разрешал ей забрать, выглядели почти как те же двести восемьдесят — только слегка подогнанные под прошедшие годы. Без процентов. Без упущенной выгоды. Без учёта того, что десять лет она была лишена этих денег, снимала углы, экономила на еде и отказывала себе во всём.
Но можно было посмотреть иначе. Допустим, дача не была возвратом долга. Допустим, это действительно был подарок от отца — благодарность за то, что дочь спасла ему жизнь.
Тогда Сергей Петрович вообще не имел права ни на какие требования.
Но если это был подарок, почему тогда он сказал: «Считай, мы в расчёте»? Эта фраза звучала в памяти отчётливо. Значит, участок засчитывался как долг. Значит, отец сам когда-то оценил его именно как оплату того, что был должен.
А теперь внезапно решил, что цена изменилась — и вместе с ней изменилась справедливость.
Мария окончательно запуталась. Умом она понимала: и закон, и арифметика, и обычная человеческая мораль на её стороне. Она могла оставить дачу себе и не испытывать вины.
Но там, где начинались отношения, всё становилось мутным и болезненным. Ей всё ещё хотелось сохранить хоть какую-то связь с отцом, хотя каждый новый разговор показывал: сохранять, возможно, уже нечего.
— Он не отношения хочет сохранить, — произнесла Мария вслух, обращаясь к пустому участку. — Ему просто нужны деньги.
Прошла неделя после того разговора. Мария вернулась с работы уставшая, поднялась на свой этаж и остановилась: возле её двери стоял незнакомый мужчина.
На вид ему было около пятидесяти. Дорогой костюм, аккуратная кожаная папка, спокойное лицо человека, привыкшего ждать и не нервничать. Он поднял глаза, когда она подошла ближе.
— Мария Сергеевна? — уточнил он вежливо. — Меня зовут Алексей Дмитриевич. Я представляю интересы вашего отца, Сергея Петровича. Могу я войти?
У Марии внутри всё похолодело. Она молча открыла дверь и впустила гостя в квартиру. По привычке предложила чай, но мужчина отказался, сел на самый край стула и достал из папки документы.
— Ваш отец поручил мне передать вам его позицию, — начал Алексей Дмитриевич ровным деловым голосом. — Он готов обратиться в суд с иском о признании договора дарения недействительным.
