Петровна тут же уловила, к чему он клонит: не просто о тяжёлой сумке заботится, а осторожно выясняет, одна она или есть рядом кто-то из домашних.
— Значит, военный, — сказала она, будто сама себе подтвердила. — А живу я с внуком. Только ему не до моих пакетов: третий курс института, учёба, дела свои…
Договорить толком они не успели: дом оказался уже совсем близко, и вскоре Андрей Сергеевич донёс покупки до подъезда.
На другой день Петровна вышла на балкон и заметила внизу своего нового знакомого. Он тоже поднял голову, узнал её и приветливо махнул рукой.
— Спускайтесь! — позвал он снизу. — День какой хороший. Может, пройдёмся? В парк, например. Вдвоём всё-таки веселее.
Она сперва хотела отказаться по привычке, но потом подумала: а почему бы и нет? В парке она, кажется, не гуляла уже целую вечность.
Там и правда было хорошо. Воздух казался прозрачным и свежим, под ногами шуршали жёлтые листья, а дорожки будто сами вели их дальше. Они шли не спеша, разговаривали обо всём понемногу. Андрей Сергеевич рассказал, что с женой разошёлся много лет назад: та не выдержала гарнизонной жизни, бесконечных переездов и службы, где сегодня ты здесь, а завтра уже в другом месте. Дочь выросла, алименты закончились, а потом связь как-то оборвалась. Где теперь бывшая жена и дочь, он и сам толком не знал. Елена тоже поделилась своей жизнью — без жалоб, но с той усталой откровенностью, которая приходит, когда рядом вдруг оказывается внимательный слушатель.
С тех пор прогулки стали почти ежедневными. И незаметно для самой себя Петровна снова почувствовала себя не просто бабушкой и хозяйкой квартиры, а Еленой. Иногда Андрей Сергеевич называл её Алиной — мягко, по-домашнему, с такой теплотой, что у неё внутри всё оттаивало. Они бродили по аллеям, отдыхали на скамейках, крошили хлеб голубям. Перед выходом она теперь дольше задерживалась у зеркала, поправляла волосы, выбирала платок получше. И вдруг с удивлением поняла: не такая уж она старая. Даже колени, казалось, стали ныть меньше.
Зимой Андрей Сергеевич тяжело заболел. Обычная простуда быстро перешла в воспаление лёгких. Елена ходила к нему, ставила уколы, варила куриный бульон, следила, чтобы он пил лекарства и не упрямился. К весне он окреп, лицо снова порозовело, и они вернулись к своим прогулкам в парке.
Однажды позвонила дочь и без предисловий выпалила:
— Кирилл сказал, что у тебя какой-то приятель завёлся. Тебя теперь дома не поймаешь.
Елена сразу поняла: это внук донёс. Хотя она-то его не выдавала, когда он пропадал с девушками и иной раз ночевать не возвращался.
— А ты чего так заволновалась? — обиделась она. — Раньше от тебя звонка неделями не дождёшься, а теперь через день набираешь. Боишься, что я квартиру не Кириллу оставлю?
— Значит, правда? — резко спросила дочь. — Мам, ты в своём возрасте совсем разум потеряла? Ещё недавно чуть ли не умирала, а теперь какого-то старика себе нашла. Тебе не стыдно?
— Во-первых, он не старик, — твёрдо ответила Елена. — Он мой ровесник. Рано ты меня в старухи записала. Не знаю, что тебе Кирилл наговорил, но мы всего лишь гуляем вместе. Вы ко мне не ездите, Кириллу тоже не до бабушки — у него молодость, свои дела. Мне что теперь, с телевизором беседовать? А во-вторых, стыдиться мне нечего. Когда ты замуж выходила, моего разрешения не спрашивала. Вот и в мою жизнь не вмешивайся.
Она положила трубку с тяжёлым сердцем. Разговор вышел неприятный, но молчать уже не было сил: дочь навещала редко, звонила от случая к случаю, зато, услышав о мужчине рядом с матерью, сразу взялась её стыдить.
Через две недели дочь всё-таки приехала. Елена обрадовалась, с утра напекла пирогов, накрыла стол, но, встретив её, всё же не удержалась и спросила:
— Соскучилась или на разведку примчалась?
