Марина вылетела во двор прямо в домашнем халате, даже не подумав переодеться.
— Вы совсем рассудок потеряли? — голос у неё сорвался на визг. — Это же газон! Настоящий английский газон!
— Английский, говоришь? — Сергей Николаевич фыркнул и даже не обернулся. — А пчеле нашей, украинской, до твоей Англии дела нет. Ей вода нужна. Захотела пить — пусть пьёт.
Именно тогда Марина ясно поняла: ещё чуть-чуть — и она либо набросится на свёкра, либо сама окажется на грани нервного срыва. Не сказав больше ни слова, она развернулась, ушла в дом, с такой силой захлопнула дверь, что в прихожей дрогнуло зеркало, и набрала мужа.
— Дмитрий, — произнесла она глухо, — выбирай. Или он отсюда уезжает, или я подаю на развод.
Дмитрий приехал в тот же вечер, почти не заезжая домой. За кухонным столом устроили семейный разговор. Сергей Николаевич сидел мрачный, нахохлившийся, вертел в пальцах старую эмалированную кружку и всем видом показывал, что его несправедливо обижают.
— Значит, слушаем меня, — начал Дмитрий таким жёстким тоном, на какой решался только тогда, когда уже совсем не видел другого выхода. — Пасеку мы не убираем. Но теперь будут чёткие правила.
— Это ещё какие правила? — тут же вскинулся отец.
— Первое. Никакого корыта посреди газона. Поилку ставишь вон там, возле забора, где крапива растёт.
Сергей Николаевич скривился, будто ему предложили поставить ульи на помойке, но спорить не стал.
— Второе, — продолжил Дмитрий, — к Мариным цветам ты больше не прикасаешься. Вообще. Ни под каким предлогом. Ни к мяте, ни к герани, ни к пионам. Понял?
— Да кому сдались её пионы… — проворчал старик себе под нос.
— И третье. Ты делаешь нормальную ограду. Не сеточку для вида, а высокий сплошной заборчик, чтобы пчёлы сразу поднимались вверх и Марине не приходилось красться по двору, как по минному полю.
Марина сидела рядом с неподвижным лицом. Внутри всё кипело: ей казалось, что они не победили, а просто официально признали поражение. Но другого выхода действительно не было.
Сергей Николаевич оказался человеком упрямым до невозможности. Его нельзя было сдвинуть с места силой — проще было поставить рамки и заставить действовать внутри них. Он немного помолчал, почесал затылок, а потом вдруг неожиданно легко кивнул:
— Ладно. Будет вам забор — значит, будет. Только ты мне, Марин, за это вареников с вишней налепи. А то твой Дмитрий, кроме яичницы, ничего толком приготовить не может.
Марина даже растерялась. В этих словах впервые прозвучало не упрямство, а что-то похожее на перемирие.
— Налеплю, — ответила она сухо. — Если во дворе будет порядок.
Осень в тот год пришла мягкая, тёплая и почти без дождей. И, к удивлению Марины, Сергей Николаевич своё слово сдержал.
Ограду он сколотил крепкую, аккуратную, из горбыля, потом ещё и покрасил. Ржавое корыто исчезло с газона, а вместо него в тени появилась хитрая поилка из пластиковой бутылки, трубочки и какой-то дощечки. Выглядело это странно, зато работало.
К Мариным клумбам свёкор больше не лез. Правда, поглядывал на цветы всё с тем же плохо скрытым презрением, будто видел перед собой не пионы и герань, а бессмысленную растрату полезной земли. Но руками не трогал — и на том спасибо.
Постепенно Марина привыкла к новой жизни. Она уже не вздрагивала от каждой пчелы, пролетевшей мимо, и даже научилась по звуку понимать, что происходит за заборчиком: когда Сергей Николаевич просто осматривает ульи, а когда начинается беспокойная суета, после которой лучше без лишних вопросов уйти в дом.
Однажды она поймала себя на странной мысли: ровное жужжание за оградой придаёт двору какой-то особенный, почти деревенский уют. Не раздражает, а будто наполняет пространство жизнью.
Но самое важное случилось в середине сентября. Дмитрий привёз на выходные Алину.
Сначала девочка боялась даже близко подойти к пасеке. Она держалась за отца и с опаской смотрела на ульи, словно оттуда в любой момент мог вылететь целый рой чудовищ. Но под присмотром деда постепенно осмелела.
Сергей Николаевич надел на неё маленькую защитную маску, которую сам сшил из старой марли, и стал показывать, как пчёлы запечатывают соты.
— Смотри, Алинка, — объяснял он с важностью настоящего профессора. — Это забрус. Им пчёлы мёд закрывают, будто крышечкой. А потом этот воск можно жевать — для зубов полезно.
В воскресенье настал день откачки мёда. Сергей Николаевич вытащил медогонку — большую алюминиевую бочку, которая гудела, дребезжала и жалобно поскрипывала, когда он вращал ручку.
Алина пищала от восторга, глядя, как густые золотые струйки ползут по стенкам вниз. Дмитрий снимал всё на телефон. А Марина стояла чуть в стороне и наблюдала за этой неожиданной семейной идиллией.
— Марин, иди сюда! — позвал Сергей Николаевич, вытирая рукавом пот со лба. — Попробуй, какая вкуснота получилась!
Он подозвал её ближе и протянул первую пробу свежего мёда.
