— А у нас, между прочим, не принято высчитывать, где чьи гривны и кому сколько квадратных метров досталось, — продолжила Татьяна, будто читала заранее подготовленную речь. — Артём парень толковый, ему просто нужен нормальный толчок в жизни. Ты же ему почти родня, считай, вторая мать. Неужели так трудно помочь? От тебя ведь ничего не оторвут. А за коммунальные, если уж так переживаешь, я буду понемногу добавлять. Ну… раз в три месяца.
— Какая щедрость, — Ольга медленно выпрямилась.
Она ощутила, как внутри туго натянулась последняя струна. Ещё миг — и она лопнет. Но вместо крика пришла странная, почти пугающая ясность.
— Татьяна, теперь ты послушай меня очень внимательно, — произнесла она спокойно. — Я не стану регистрировать твоего сына в своей квартире. Ни на время, ни тем более на постоянной основе. Если Артёму нужен жизненный старт, пусть зарабатывает его сам. Так, как когда-то делала я. Или продавай свою двухкомнатную, оформляй кредит и покупай ему жильё здесь.
У Татьяны лицо пошло неровными красными пятнами. К прямым отказам она, похоже, не привыкла. В их семье обычно действовали иначе: давили на жалость, закатывали сцены, обвиняли собеседника в чёрствости и вынуждали уступить, чтобы только прекратить этот бесконечный шум.
— Ты слышишь, Дима? — визгливо воскликнула она, картинно прижав ладонь к груди. — Я к ней по-человечески, с открытой душой, как к близкой, а она меня чуть ли не за дверь! Да если бы не мой брат, сидела бы ты тут одна со своими квадратами до старости! Кому бы ты вообще понадобилась с таким несносным характером? Он на тебя лучшие годы тратит, а ты родному племяннику какую-то бумажку пожалела!
Дмитрий налился багровым цветом. Было видно, что резкие слова сестры задели даже его, но вступиться за жену он не решился. Наоборот, почувствовав, что Татьяна на его стороне, он словно набрался смелости и перешёл в наступление. Резко отодвинул стул и поднялся, нависнув над столом.
— Значит, так, Ольга. Мы уже не первый раз об этом говорим, и мне надоели твои вечные отговорки. Татьяна права: ведёшь ты себя эгоистично. Я здесь живу. Я твой муж. Я тоже вкладываюсь в эту семью.
— Интересно, во что именно ты вкладываешься, Дмитрий? — Ольга не повысила голоса, но от её интонации на кухне будто стало холоднее. — В продукты, которые покупаешь раз в неделю? Или в коммунальные платежи, которые ты оплачиваешь только после скандала, когда мне задерживают зарплату? Эта квартира держится на мне. Налоги плачу я. Ремонт организовываю я. Технику покупаю я. А ты просто удобно здесь устроился.
— Да как ты смеешь так меня унижать при моей сестре?! — рявкнул он, сжав кулаки так сильно, что побелели костяшки пальцев. — Я мужчина в этом доме! Моё слово хоть что-то должно значить! Если я сказал, что Артёма надо зарегистрировать, значит, ты берёшь документы и идёшь со мной в ЦНАП!
Татьяна тут же закивала, с довольным видом поправляя выбившуюся из причёски прядь.
— Вот именно. Жена должна за мужем идти, а не права свои демонстрировать на каждом шагу. Разбаловалась совсем.
Ольга смотрела на них обоих и вдруг осознала простую, но страшную вещь: ей уже не больно. Не обидно. Не хотелось спорить, доказывать, плакать или оправдываться. Осталась только глухая, бесконечная усталость от этого дешёвого домашнего спектакля.
Пять лет она пыталась сделать из Дмитрия настоящего партнёра. Терпела его пассивность, закрывала глаза на нежелание расти и зарабатывать больше, мирилась с постоянным вмешательством его бесцеремонной родни. Уговаривала себя, что идеальных людей не существует, что семья строится на компромиссах, что иногда нужно уступать ради мира.
Но сейчас, глядя на его перекошенное от злости лицо, она видела перед собой не мужа. Перед ней стоял чужой человек, который хотел использовать её жильё для удобства своей семьи и при этом требовал благодарности за сам факт своего присутствия в её жизни.
— В ЦНАП я не пойду, — отчётливо, почти по слогам сказала Ольга, не отводя взгляда. — Разговор окончен. Артём в этой квартире зарегистрирован не будет. Никогда.
Дмитрий шумно выдохнул носом. Сначала он посмотрел на сестру, будто искал у неё одобрения для последнего удара, затем снова уставился на жену тяжёлым, уверенным взглядом. В его глазах читалась непоколебимая убеждённость: сейчас он произнесёт фразу, после которой Ольга испугается, сломается, начнёт умолять и согласится на всё. Он слишком привык думать, что женщина боится остаться одна больше, чем потерять уважение к себе.
— Тогда выбирай, — сказал он жёстко. — Или ты регистрируешь моего племянника, или завтра мы разводимся.
Слова повисли над столом, как тяжёлый дым.
Татьяна замерла с торжествующей улыбкой, явно ожидая, что надменная невестка сейчас побледнеет, начнёт извиняться, хватать Дмитрия за руки и просить не разрушать семью. Сам Дмитрий расправил плечи и выпятил грудь, изображая непреклонного главу дома, чьё решение не обсуждается.
На кухне стало так тихо, что слышно было только ровное гудение холодильника и сухое тиканье настенных часов.
Ольга медленно моргнула. Потом без спешки повернулась к кухонному гарнитуру, выдвинула нижний ящик и достала оттуда несколько плотных мусорных пакетов.
— Хорошо, — произнесла она тем же ровным тоном.
