Разумеется, виноватыми каждый раз оказывались то другие водители, то плохая дорога, то нелепое стечение обстоятельств. Оставшись без машины в очередной раз, Константин обратился за поддержкой. И Дмитрий снова пришёл ко мне с этим разговором.
— Дим, — тогда я старалась говорить мягко, почти шёпотом, — ты же сам понимаешь, Константин опять её разобьёт.
— Вик… — Дмитрий беспомощно развёл руками. — Он ведь свой. Не посторонний человек.
Я всё-таки дала деньги. Стиснула зубы, но согласилась.
Потом стало ясно: подобные просьбы превратились не в исключение, а почти в систему. Раз в несколько месяцев кто-то из многочисленной родни Дмитрия вдруг попадал в такое положение, где без нашей помощи, как выяснялось, никак нельзя было обойтись. Поводы звучали по-разному, но смысл каждый раз оставался один и тот же.
В какой-то момент я даже создала в телефоне отдельную заметку. Не для подсчёта до копейки, а чтобы самой не потерять связь с реальностью и увидеть всё это со стороны. Там были просто имена и причины: тётя Раиса — зубные протезы; Екатерина и Алексей — поездка к морю; Константин — восстановление машины. Потом снова Константин — опять автомобиль, только повреждение уже другое и в другом месте. Затем дядя Геннадий, которому пришлось съехать из квартиры: какое-то время он перекантовался у знакомых, но на залог за новое жильё денег у него не оказалось. После него появился какой-то племянник, учившийся в городе, которому срочно понадобился ноутбук.
И каждый раз Дмитрий заходил ко мне с одним и тем же лицом: виноватым, умоляющим и одновременно заранее уверенным, что отказать ему нельзя. Каждый раз звучало слово «семья». И каждый раз я либо соглашалась, либо почти доходила до согласия, пока внутри у меня, слой за слоем, не оседало тяжёлое, глухое раздражение.
Иногда мне казалось, будто я втянута в странную игру, но правила этой игры мне почему-то никто не удосужился объяснить.
Я пыталась разговаривать с Дмитрием. Не устраивала сцен, не кричала, не обвиняла с порога. Просто садилась напротив него за нашим маленьким кухонным столом, смотрела в его добрые, уставшие глаза и старалась донести то, что казалось мне очевидным. Так говорят с человеком, которого любишь и ещё надеешься достучаться. Я напоминала ему, что у нас ипотека. Что у нас растёт дочь. Что Полине уже через год нужно будет идти в балетную школу, потому что она и сейчас тянется к музыке, кружится посреди комнаты и просит включить ей на телефоне «танец на пуантах».
— Понимаешь, я не против помогать, — объясняла я. — Я и раньше помогала без споров. Но теперь есть Полина, есть ипотека. Это уже не просто свободные деньги. Это то, на чём держится наше будущее.
Дмитрий смотрел на меня молча. По его лицу было видно: он вроде бы слышит каждое слово, но оно не доходит туда, где должно было бы что-то изменить. Словно между тем, что он понимал разумом, и тем, что считал правильным сердцем, стояла глухая перегородка. Её поставили ещё в детстве, и он так давно жил за ней, что уже не представлял другого порядка вещей.
Он правда слушал. Не делал вид, не перебивал, не отмахивался. Внимательно смотрел, кивал, и в глазах у него была совершенно искренняя растерянность. А потом всё равно разводил руками и тихо произносил:
— Вик, ну это же семья. Я не могу с ними так.
— Как именно — «так»?
— Отказать. Оставить одних.
— Ты их не оставляешь, Дим. Ты просто помогаешь им распоряжаться моими деньгами.
После этих слов он обычно опускал глаза. Надолго замолкал. А потом осторожно, будто пробираясь в темноте на ощупь, спрашивал:
— Ты ведь понимаешь, что я по-другому не умею?
Я понимала. И, наверное, в этом была самая мучительная часть. Я понимала его слишком хорошо, чтобы злиться по-настоящему. Дмитрия воспитали так, что родня для него всегда стояла выше личных планов, выше удобства, выше здравого смысла. Он не играл роль благородного спасателя, не пытался произвести впечатление. Он действительно так чувствовал. Только от этого осознания мне не становилось легче.
Однажды апрельским вечером я вернулась домой позже, чем обычно. Дмитрий сидел за ноутбуком, но по напряжённой спине и неподвижным плечам сразу было понятно: он не работал, а ждал. Так выглядит человек, который заранее собрался с духом для неприятного разговора. Полина уже спала.
— Вик, мне надо тебе кое-что сказать.
Я сняла пальто, повесила его в прихожей и подошла к столу.
— Ты помнишь Надежду?
Надежда приходилась ему какой-то дальней родственницей — кажется, троюродной племянницей тётки по отцовской линии. Я видела её всего один раз, на чьих-то именинах: женщина чуть за тридцать, муж-инженер, двое детей. В памяти она осталась расплывчатым пятном, без особых подробностей.
— Помню, — ответила я.
— У них квартира в ужасном состоянии. Там протекает, на потолке плесень, проводка старая. Они боятся, что детям там небезопасно.
Я ничего не сказала.
— Им нужен ремонт. Серьёзный, капитальный. Сами они такую сумму не потянут.
— Дмитрий, — произнесла я его имя ровно, почти без выражения.
— Вик, там же дети. Плесень для лёгких вредна, ты сама понимаешь…
— Дмитрий, — повторила я уже тише, чувствуя, как внутри всё сжимается от предчувствия того, что он собирается попросить.
