На самом заметном месте, прямо на перегибе пододеяльника, расплывалось тусклое желтоватое пятно — выцветшее, много раз пережившее стирку, но так и не исчезнувшее до конца.
Мария узнала этот комплект мгновенно.
Ещё три года назад она вместе с Валентиной выбирала его в торговом центре, когда там устроили сезонную распродажу. Тогда свекровь успела замучить вопросами половину отдела, довела продавцов до нервной улыбки, выбила дополнительную скидку и потом целую неделю рассказывала соседкам во дворе, какую «дорогущую красоту» урвала почти за бесценок. В тот же вечер Валентина с видом победительницы застелила этим бельём свою кровать, будто демонстрировала не пододеяльник с наволочками, а королевское приданое.
И вот теперь это самое великолепие, уже пожившее и явно не новое, лежало посреди праздничного ресторанного стола.
— Ну что, оценила? — Валентина расправила плечи и довольно выпятила грудь. — Настоящий хлопок! Египетский, между прочим! Сейчас такое днём с огнём не найдёшь. Решила уж ради твоего юбилея не мелочиться.
Кристина, сделавшая глоток минералки, едва не подавилась. Она резко отвернулась и закашлялась в салфетку, пряча лицо.
— Валентина Павловна, — протянула она, прищурившись с лукавым недоверием, — а почему такой роскошный подарок без упаковки? И аромат у него… скажем так, очень выразительный.
— Коробку я сразу в магазине оставила! — без малейшей паузы выпалила свекровь.
Лицо её оставалось каменным, будто она заранее отрепетировала каждое слово.
— Ещё не хватало домой лишний картон волочь. Только место занимает да пыль собирает.
— А запах тогда откуда? — не отставала Кристина, явно наслаждаясь моментом.
— Запах? — Валентина фыркнула. — Это дорогая пропитка. Французская. В бутиках так обрабатывают ткань, чтобы моль не завелась.
Мария не произносила ни слова. Она лишь медленно повернула голову к мужу.
Андрей сидел, уткнувшись в тарелку, и с таким усердием ковырял вилкой остатки салата, будто от этого зависела его жизнь. На щеках и шее у него проступили неровные красные пятна.
Он, конечно, тоже узнал бордовое бельё. Полгода назад он сам спал на нём у матери, когда после их большой ссоры перебрался к Валентине на две недели.
— Андрей, — тихо сказала Мария, наклонившись к нему. — Может, ты хочешь что-нибудь сказать своей маме?
— Мария, не начинай, — прошипел он почти не разжимая губ.
Глаза от тарелки он так и не поднял.
— Подарила — и подарила. Поблагодари, и всё. Зачем устраивать сцену перед людьми?
— Это я устраиваю сцену?
Она смотрела на его склонённую голову, на знакомую макушку, и перед внутренним взглядом вдруг пронеслись все десять лет их брака.
Десять лет она проглатывала колкости, сказанные как бы между прочим. Десять лет делала вид, что не замечает унизительных «подарков»: старых полотенец на Новый год, залежавшихся конфет с истёкшим сроком на Восьмое марта, бесконечных нравоучений о том, сколько воды «нормальная хозяйка» должна тратить на мытьё посуды.
Андрей неизменно просил её быть мудрее. Повторял, что мать уже немолодая, что характер у неё непростой, что проще улыбнуться, кивнуть и потом жить по-своему.
И Мария кивала.
Снова и снова.
Но принести на юбилей использованное бельё со своей кровати? В ресторан? При её сестре, друзьях, родственниках?
— Девочка моя, — голос Валентины вдруг зазвенел так резко, что его услышали за соседними столиками, — я что-то не вижу восторга. И благодарности тоже не слышу. Или теперь спасибо у нас только за отдельную плату говорят?
— Вы это сейчас серьёзно? — спросила Мария ровным, холодным голосом.
Она двумя пальцами отодвинула от себя бордовую груду ткани, словно боялась испачкаться одним прикосновением.
— Более чем! — Валентина упрямо поджала губы и вскинула подбородок. — Между прочим, вещь недешёвая. Могла бы уважить мать мужа и сказать спасибо. Но нет, куда там. У нас же гордость. У нас же требования.
За столом повисла тяжёлая тишина. Родные Марии растерянно переглядывались, не зная, вмешиваться ли. Родственники Андрея, наоборот, внезапно нашли что-то невероятно интересное в белой скатерти и старательно изучали её узор.
Мария медленно провела ногтем по бледному пятну на пододеяльнике.
Кофе.
Она помнила это пятно слишком хорошо. Валентина сама когда-то жаловалась ей по телефону, что пролила чашку прямо в постели, пока смотрела утреннюю передачу, и теперь «этот проклятый след ничем не вывести».
Мария отодвинула стул и поднялась.
— Валентина Павловна, — произнесла она отчётливо, глядя свекрови прямо в глаза, — это ведь ваш комплект.
— Что ты сейчас сказала? — резко переспросила Валентина.
