На праздник я решила остаться у сестры до утра: возвращаться домой среди ночи и искать автобус было бы глупо. Собралось примерно двенадцать человек. В большой комнате раздвинули стол, соединив две половины, и заставили его тарелками: закуски, салаты, горячее, а потом вынесли торт.
Торт сестра испекла сама — высокий бисквит, прослоенный заварным кремом. Выпечка у неё всегда получалась особенно удачной. После ужина все пили чай. Роман разливал его по чашкам, смеялся, рассказывал какие-то истории с работы: как у них прямо посреди двора заглох погрузчик и сколько они с ним потом возились.
Когда торт доели, гости один за другим начали собираться. В доме задержались только соседка, какая-то дальняя родственница Романа и я. Сестра принялась убирать посуду со стола, а я предложила помочь — всё-таки после такого застолья одной ей пришлось бы долго управляться.
Мы перешли на кухню. Кухонька у них маленькая, метров шесть, с газовой плитой и окном над раковиной, выходящим во двор. На подоконнике стояли горшки с геранью. Справа от мойки была узкая рабочая поверхность, застеленная клеёнкой в мелкую клетку. Обычно там стояла металлическая сушилка для тарелок с поддоном, но в тот вечер, ради праздника, сестра убрала её и поставила вазу.
Эту вазу в семье считали особенной. То ли она досталась от мамы, то ли ещё от бабушки — я уже точно не помнила. Высокая, тяжёлая, хрустальная, с острыми гранями, она всегда хранилась отдельно и появлялась на столе только по большим поводам. В тот день в ней стояли георгины с огорода — тёмно-бордовые и жёлтые, яркие, пышные.
Я мыла чашки. Горячая вода шумела из крана, губка скользила по фарфору, руки сами делали привычные движения: намылила, ополоснула, поставила. Голова была занята совсем другим — работой, какими-то своими заботами. Я почти не смотрела по сторонам.
Потом я потянулась за полотенцем, чтобы вытереть мокрые руки, и нечаянно зацепила вазу локтем.
Она качнулась. Я сразу рванулась её удержать, но пальцы скользнули по мокрому хрусталю. Ваза сорвалась вниз, ударилась о пол и раскололась: несколько крупных кусков разлетелись в стороны, а между ними рассыпалась мелкая блестящая крошка. Вода расплескалась по всей кухне. Георгины лежали в луже, лепестки прилипли к полу.
На несколько секунд стало совсем тихо.
В дверном проёме уже стояла сестра. Я даже не услышала, когда она подошла. Она смотрела то на осколки, то на воду, то на меня и ничего не говорила.
— Я нечаянно, — торопливо произнесла я. — Локтем задела. Прости, я сейчас всё соберу.
У сестры с детства была одна привычка: когда она сердилась или чувствовала себя обиженной, она плотно сжимала губы. Вот и сейчас она так сделала, а потом медленно, почти по слогам, сказала:
— Ну конечно. Нечаянно. Как же я сразу не поняла.
— Ты о чём? — я растерялась.
— О том, что ты до сих пор не можешь забыть мне тот ноутбук. Всё ждала удобного случая?
У меня будто что-то провалилось внутри. Я стояла посреди кухни с мокрыми руками и не могла сразу подобрать слова. В голове было пусто.
— Что ты сейчас говоришь? — наконец выдавила я. — Я просто задела вазу. Случайно. При чём тут ноутбук?
— Очень даже при чём, — ответила она. — Ты тогда на меня обиделась. Хотя я, между прочим, предлагала разделить расходы пополам. Но тебе, видно, больше понравилось затаить зло и дождаться момента.
— Ты правда решила, что я сделала это нарочно?
— А что мне ещё думать? Ваза стояла там, где стояла. Ты её прекрасно видела. Нельзя было быть аккуратнее?
— Я посуду мыла. Машинально потянулась за полотенцем.
— Машинально, — повторила она с горькой усмешкой. — Очень удобно.
С этими словами сестра развернулась и ушла в комнату. Я опустилась на корточки, взяла тряпку и стала собирать осколки. Вода уже успела затечь под холодильник, поэтому его пришлось отодвигать. Пока я возилась на кухне, из комнаты доносился голос сестры: она рассказывала Роману, что произошло. Отдельных слов я почти не разбирала, но тон слышала отлично — резкий, обиженный, колючий.
Когда я наконец вышла, сестра сидела в углу дивана, положив руки на колени. Роман молча стоял у окна. Соседка и родственница уже исчезли — видимо, обе почувствовали, что в доме назревает неловкость.
