Оставшуюся часть они взяли в ипотеку: по двадцать три тысячи гривен каждый месяц, уже восьмой год подряд. Брак зарегистрировали летом двадцатого. Андрей тогда, если честно, участвовал больше словами: советовал, поддакивал, уверял, что всё правильно.
— Ой, — Вера Юрьевна криво усмехнулась, и в этой усмешке было больше обиды, чем смеха. — «Моя». Слышишь, Андрей? Ты шесть лет здесь живёшь, а она, оказывается, твоя жена и хозяйка.
Андрей молчал. Он крутил между пальцами пластиковую крышечку от бутылки с минералкой, будто именно в ней сейчас был спрятан ответ.
Галина снова подошла к столу, опустилась на стул и заговорила уже другим тоном — сухим, собранным, почти служебным, как человек, который наконец переходит к главному.
— Наталья, давай только без этих обид, ладно? Мама будет жить у вас. У нас Егор, у нас скоро второй ребёнок, квартира пятьдесят два метра. А здесь ей удобнее. И тебе с Максимом помощь будет. Сама же понимаешь, тебе легче станет.
— И в поликлинику меня будешь возить, — тут же вставила свекровь. — Ты всё равно дома сидишь, занятий у тебя никаких.
— Я в декрете, — напомнила Наталья.
— Ну вот, — кивнула Вера Юрьевна. — Я об этом и говорю. Дома.
Максим в комнате начал тоненько хныкать. Наталья поднялась, ушла к нему, достала бутылочку и поставила её в подогреватель. Подогреватель они купили на маркетплейсе с рук, за шестьсот гривен. Зато годовой абонемент в спортзал Андрей оформил в мае за двадцать три тысячи, потому что, как он сказал, «потом будет дороже».
Когда Наталья вернулась, Вера Юрьевна как раз рассказывала Галине, удерживая Егора рукой за плечо:
— А зубы мне, между прочим, Андрей поставил. Сорок восемь тысяч гривен. Вот это сын, я понимаю.
Зубы ей сделали ещё в январе. Деньги ушли пятого числа с карты Натальи — вместе с тем самым обычным ежемесячным переводом.
Свекровь покосилась на бутылочку.
— Молока у тебя, что ли, нет? — спросила она с таким видом, будто уже знала ответ. — Ну понятно. Поздно родила, вот и нет ничего. В тридцать шесть-то лет.
Наталья медленно поставила бутылочку на стол.
— Поздно?
— А что, рано, по-твоему?
Несколько секунд в кухне слышалось только, как Егор скребёт ложкой по блюдцу. Наталья снова взяла бутылочку в руки и села на своё место.
— У меня было кесарево, — произнесла она ровно. — Молока мало. Максим на смеси. Если есть ещё вопросы — задавайте сразу.
— Да я же не со зла, — протянула Вера Юрьевна, тяжело вздохнув. — Мне-то что. Я своих двоих сама выкормила, без смесей этих ваших, и никто вокруг меня не бегал.
Потом она перевела взгляд на Андрея и добавила таким голосом, что тот будто стал меньше на своём стуле:
— Андрей. Ты матери хотел что-то сказать. Про сентябрь.
— Мам, потом, — глухо бросил он.
— Не потом. Сейчас скажи.
Андрей уставился в тарелку.
— Мам… ну… сейчас с деньгами непросто. Наталья в декрете.
— И что?
— Может, какое-то время… чуть меньше будем переводить. Пока.
— Насколько меньше?
Он промолчал.
— Восемь тысяч гривен, — сказала Наталья вместо него. — С сентября — восемь тысяч. До тех пор, пока я не выйду на работу.
Вера Юрьевна выпрямилась. Салфетка в её пальцах сначала сжалась в плотный комок, потом медленно расправилась.
— Восемь тысяч, — тихо повторила она. — Восемь тысяч гривен. Мне. Женщине, которая ради вас свою квартиру продала. Ты меня этими восемью тысячами унизить решила?
— Я называю сумму, — спокойно ответила Наталья. — Не унижаю.
— Это не сумма. Это подачка. Милостыню я брать не собираюсь. Лучше вообще ничего не возьму. Как-нибудь на пенсию проживу. Я уже давно к смерти готовлюсь, мне не привыкать.
— Мама! — ахнула Галина. — Ну зачем ты такое говоришь?
— А что мне говорить, Галина? Родной сын посадил мать на восемь тысяч. Да ещё при жене.
Наталья взяла телефон, открыла банковское приложение и положила его на стол экраном вверх.
— Давайте тогда считать. У Андрея на руки сорок восемь тысяч. У меня пособие по уходу максимальное — тридцать три тысячи. До декрета я получала семьдесят восемь. Ипотека — двадцать три тысячи. Коммунальные — три тысячи шестьсот. Смесь, подгузники, лекарства — около пяти тысяч. В итоге остаётся примерно пятьдесят тысяч на троих, причём одному из этих троих сорок дней. Если отдавать вам шестнадцать тысяч, у нас остаётся тридцать четыре.
— И что? — Вера Юрьевна подняла брови. — Тридцать четыре тысячи — это мало?
— В Киеве, с младенцем и такой ипотекой, — да. Мало.
— А мне, по-твоему, шестнадцати хватает? — голос свекрови сорвался вверх, но она тут же снова сделала его мягким, почти жалобным. — Мне уже вообще двадцать четыре нужно. Ты цены видела? Я в аптеку зайду — четырёхсот гривен как не бывало.
Ей только что предложили меньше, а она через минуту попросила больше.
— Двадцать четыре тысячи, — повторила Наталья.
— Да. Двадцать четыре. Я всё просчитала, — сказала Вера Юрьевна и потянулась к своей сумке. Она достала оттуда два листа, аккуратно сложенных пополам.
