— …не просто готовить, а из пустого места сотворить произведение искусства, — назидательно продолжил Андрей. — Включи фантазию. И, пожалуйста, не вздумай выставить меня посмешищем перед начальством.
Возражать человеку, у которого воображаемая корона уже, кажется, пережала кровообращение, было делом совершенно бессмысленным.
Я давно поняла одну простую вещь: жизнь сама умеет вовремя нажимать кнопку «без звука» у тех, кто слишком любит командовать. Главное — не суетиться и дождаться подходящего момента.
И этот момент явился уже на следующий день.
На дачу без звонка и предупреждения нагрянули моя сестра Ирина и племянник Степан. Появились они неожиданно, но именно тогда, когда были нужнее всего.
Ирина вообще была женщиной резкой и быстрой, как сквозняк в распахнутой двери. За словом она никогда не тянулась — оно у неё всегда было наготове. А запас терпения у сестры обычно иссякал ещё до того, как собеседник успевал договорить вступление.
Степан, пятнадцатилетний долговязый подросток, обладал отдельным талантом, от которого взрослых часто бросало в лёгкий холод.
Он мог с абсолютно спокойным лицом произнести вслух именно то, что все остальные из вежливости предпочитали проглотить.
— Он снова вручил тебе денег на коробок спичек и приказал возвести Версаль? — спросила Ирина прямо с порога.
Она скользнула опытным взглядом по моим более чем скромным покупкам, разложенным на кухонном столе, и всё поняла без лишних объяснений.
Я коротко пересказала ей гениальный замысел Андрея: устроить «приём высшего уровня» на тысячу двести гривен.
Сестра только хмыкнула — ёмко, выразительно и с таким презрением, что никаких комментариев уже не требовалось.
Мы обменялись взглядами и одновременно пришли к одному выводу: участвовать в чужом спектакле мы не будем.
Вместо того чтобы изображать потомственных аристократов, уставших от шампанского и хрусталя, мы решили накрыть на веранде обычный, тёплый, живой стол — такой, за которым людям хочется сидеть, смеяться и есть без страха уронить вилку не под тем углом.
Из кладовки вынесли пузатый старый самовар с трубой. Степан каким-то чудом растопил его еловыми шишками и ходил потом с видом мастера, запустившего космический корабль.
Мы напекли румяных пирогов — с капустой и рыбой.
Из погреба достали крепкие солёные грузди, щедро перемешали их с густой домашней сметаной.
Отварили молодую картошку, посыпали её свежим укропом.
А в середину стола поставили огромный поднос с жареным судаком — золотистым, сочным, таким ароматным, что даже Ирина на минуту перестала язвить.
Никакой напускной роскоши. Никаких нелепых попыток казаться богаче, чем мы были.
Только старые красивые фарфоровые тарелки с тонкой золотистой каймой.
Плотная льняная скатерть.
И мягкий вечерний свет, который просачивался сквозь молодую листву яблонь и ложился на стол тёплыми пятнами.
Чёрный блестящий внедорожник начальницы медленно въехал на участок, осторожно прокатившись по гравийной дорожке.
Андрей вылетел навстречу так стремительно и так угодливо, будто к нам пожаловала не начальница, а проверяющая комиссия с сундуком государственного золота.
Из машины вышла Екатерина Сергеевна.
Она оказалась совсем не такой, какой Андрей рисовал её в своих торжественных речах. Перед нами стояла усталая женщина в простых удобных джинсах и мягком объёмном свитере.
В её глазах была такая глубокая, почти физически ощутимая тоска человека, которого по работе слишком часто усаживают за бездушные ресторанные столы с накрахмаленными салфетками и едой, похожей на декорацию.
Заметив нашу старую веранду, Екатерина Сергеевна вдруг остановилась.
Лицо её изменилось едва уловимо, но заметно. Деловая строгая маска, с которой она приехала, будто дала тонкую трещину.
— Боже мой… самовар, — тихо произнесла она и глубоко вдохнула.
На секунду она прикрыла глаза.
— И дымом пахнет…
Потом Екатерина Сергеевна повернулась к Андрею, и в её взгляде появилось настоящее облегчение.
— Признаться, я боялась, что мне снова придётся весь вечер сидеть с прямой спиной и жевать крошечные канапе на листике салата.
Начало вечера получилось почти безупречным.
Гости ели с настоящим аппетитом.
