Степан, восьмилетний сын Дениса, носился по коридору на самокате так, будто это была не квартира, а площадка во дворе. Жена Дениса, Валерия, производила впечатление женщины мягкой и даже воспитанной: через каждые полчаса она вздыхала: «Ой, мы, наверное, вам мешаем», — но при этом никуда не собиралась и ничего в своём поведении не меняла.
Наталья десять дней готовила на пятерых. Когда гости наконец уехали, она уже вечером села одна на кухне, открыла в телефоне калькулятор и стала вспоминать чеки. Только на продукты набежало примерно пять тысяч шестьсот грн.
Перед отъездом Денис сунул ей в ладони пакет.
— Тёть Наташ, это вам. Своё, домашнее.
В пакете оказалась трёхлитровая банка молока и кусок сала.
— Вот за это я родню и уважаю, — сказал Андрей вечером, заглядывая в пакет. — Не с пустыми руками приехали.
Холодильник
В начале лета Андрей притащил домой холодильник. Небольшой, низкий, такой, что обычно ставят под столешницу. Бывший в употреблении, взял у какого-то мужчины с работы за тысячу двести грн. Радовался покупке так, словно приобрёл как минимум автомобиль.
— Мой собственный! Сам купил! — торжественно объявил он Наталье. — Видишь, я ведь не какой-нибудь нахлебник.
Он поставил этот холодильник в комнате, в углу, и сразу забил его напитками. Минералкой, квасом и ещё какими-то своими бутылками. Ночью и днём агрегат гудел так, будто под окнами завели старый трактор, но Наталья решила не придираться.
Через два месяца пришла платёжка за электричество — почти на четыреста восемьдесят грн больше обычного.
— Андрей, это твой холодильник столько намотал, — сказала она, показывая квитанцию.
— И что теперь? — пожал он плечами. — Он же не на улице стоит, а в квартире.
— В твоём углу. И охлаждает твои напитки.
— Наташ, ты ещё счётчик отдельный мне в комнату поставь, — рассмеялся Андрей. — Счётчик один на всю квартиру. Квартира твоя, между прочим. Я на неё не претендую, можешь не волноваться.
Эта фраза была у него любимой: «Я на квартиру не претендую». Он произносил её раза четыре в год — всегда с таким видом, будто делает Наталье великое одолжение, а она почему-то не падает от благодарности к нему в ноги.
Рассрочка
В сентябре Андрей подошёл к ней с телефоном в руке.
— Наташ, мне новый нужен. Этот уже совсем не держит заряд, к обеду выключается.
— Купи, — ответила она.
— Так мне не одобрят. У меня кредитная история испорчена. Я же тебе рассказывал, в двенадцатом году микрозайм не закрыл.
— И что?
— Оформи на себя рассрочку. Одиннадцать тысяч двести грн, на год. Я тебе каждый месяц буду отдавать по девятьсот двадцать грн.
Наталья опустилась на табурет. Не потому, что хотела устроить сцену, просто она и так весь день простояла в аптеке за прилавком. А в шестьдесят лет ноги уже начинают выдвигать свои условия.
— Андрей, — сказала она устало. — За восемь лет ты мне ни разу ничего не вернул. Ни одной гривны.
— Ну ты тоже сравнила! — он даже оскорбился. — Коммуналка — это одно. А тут конкретное обязательство. Я же сказал: по девятьсот двадцать.
— А если не отдашь?
— Наташ, ну мы же с тобой не чужие.
— Мы с тобой и не расписаны, — спокойно произнесла она.
Он на мгновение растерялся. За все восемь лет Наталья впервые сказала это раньше него, и Андрей не сразу понял, как на такую фразу реагировать.
— Это вообще другое, — нашёлся он после паузы. — Расписаны или нет — это про имущество. А телефон — это про доверие.
Рассрочку Наталья оформлять не стала. После этого Андрей почти неделю ходил с обиженным лицом, говорил, что она стала какая-то сухая, бездушная, и напоминал, как два года назад сам ходил ей за лекарствами в другую аптеку, когда у неё прихватило спину.
Ходил. Три раза. Наталья прекрасно это помнила.
Ирина считает
Дочь Ирина приезжала к матери примерно раз в месяц или полтора, привозила с собой внука Матвея и на кухне всегда садилась так, чтобы Андрея не видеть.
— Мам, покажи квитанцию.
— Зачем она тебе?
— Покажи, говорю.
Ирина работала бухгалтером в транспортной компании, и стоило ей взять в руки калькулятор, как лицо у неё становилось таким, будто она ведёт допрос.
— Так. Сколько в среднем выходит за месяц, если по году смотреть? Летом меньше, зимой больше. Возьмём три тысячи шестьсот.
— Примерно так и есть, — кивнула Наталья.
— Половина — тысяча восемьсот. Умножаем на двенадцать — двадцать одна тысяча шестьсот в год. Теперь умножаем на восемь.
Она нажала кнопку и развернула телефон к матери.
— Сто семьдесят две тысячи восемьсот грн, мам. И это только его половина коммуналки. Без продуктов, без интернета, без стиральной машины, без тех носков, которые ты ему покупаешь.
— Носки-то недорогие, — тихо сказала Наталья.
— Мам!
— Ну а что мне делать, Ира?
— Ты серьёзно у меня спрашиваешь? — Ирина отложила телефон. — Мам, у нас в подъезде тётя Раиса через одну дверь живёт. В прошлый раз встретила меня на площадке и говорит: «Твоя мать святая женщина. У неё мужик восемь лет в тапочках ходит, а в ящик с квитанциями даже не заглядывает». Тётя Раиса, мам. Ей семьдесят девять. Она из квартиры выходит два раза в неделю — и то всё видит. А ты будто не замечаешь.
— Я замечаю.
— И?
Наталья помолчала.
— Он не пьёт, Ира. Не кричит. За восемь лет ни разу мне грубого слова не сказал.
— Зато сто семьдесят две тысячи восемьсот грн тоже не сказал.
Попытка договориться
Наталья решила начать спокойно. Без крика, без упрёков, по-взрослому. Взяла листок из блокнота, где обычно записывала продукты, провела посередине линию и в субботу утром села с ним за стол.
— Андрей, давай поговорим.
— Давай, — охотно ответил он. Настроение у него было хорошее: собирался к соседу в гараж.
— Смотри, — Наталья положила перед ним листок. — Вот коммунальные платежи. В среднем выходит три тысячи шестьсот грн. Твоя половина — тысяча восемьсот. Я предлагаю сделать это просто и честно: каждый месяц двадцатого числа ты закрываешь свою часть.
