— Променял семью на какую-то постороннюю девицу? — не унималась она, захлёбываясь злостью. — Да чтоб тебе руки выкрутило! Думаешь, рядом с ней заживёшь как барин? Она тебя обдерёт до нитки, высосет всё, что можно, а потом выставит за дверь. Только обратно не надейся сунуться — я тебя на порог не пущу!
— Я и не собираюсь возвращаться, — ровно произнёс Артём, и в его голосе не дрогнула ни одна нота. — Три года я тащил на себе эту квартиру, закрывал ваши счета, оплачивал твои поездки, вкладывался в ремонт и разгребал долги Валерии. Всё, что я мог и должен был сделать, я сделал с избытком. На продукты и коммуналку вам вполне хватит твоей пенсии и её зарплаты — если, конечно, перестать покупать занавески за двенадцать тысяч гривен и сапоги на последние деньги.
— Ты обязан помогать матери! — взвизгнула она, цепляясь за последнюю возможность надавить. — По закону обязан! Я подам на алименты, слышишь? Через суд заставлю тебя отдавать мне деньги до копейки!
— Подавай, — без раздражения ответил Артём. — Только прежде суд разберётся, какие у тебя доходы, трудоспособна ли ты, и почему рядом с тобой живёт взрослая здоровая дочь, которая тоже может зарабатывать. Очень быстро выяснится, что никакой крайней нужды у тебя нет. Есть только привычка жить шире своих возможностей за мой счёт.
— Ты… ты просто бесчеловечный, — голос матери надломился, злость привычно сменилась жалостью к себе. — У меня уже давление скачет, сердце прихватило… Валерия, принеси тонометр, твой брат решил меня в могилу загнать…
— Если действительно плохо, вызывайте скорую, — сказал Артём. — Всего доброго.
Он нажал на отбой и, не давая себе времени передумать, сразу отправил в блокировку оба номера — и матери, и сестры. После крика в квартире вдруг стало так тихо, будто из комнаты вынесли тяжёлый гул, висевший там годами. За окном монотонно шуршал дождь, по стеклу ползли мутные струйки, а из кухни доносилось едва слышное урчание холодильника.
Дарья ничего не сказала. Она только поднялась, разлила по чашкам свежий чай, придвинула к Артёму тарелку с пирожками и села рядом. Потом осторожно опустила голову ему на плечо.
— Не жалеешь? — спросила она почти шёпотом.
Артём долго смотрел перед собой, затем глубоко вдохнул, будто впервые за долгое время смог набрать полную грудь воздуха.
— Жалею, — признался он. — Но только о том, что не решился на это ещё два года назад. Слишком много сил ушло туда, где их просто пожирали без остатка.
Минуло три месяца. За это время их жизнь окончательно успокоилась и обрела нормальный ритм. Артём и Дарья расписались в районном отделе РАГСа без банкетов, лимузинов и показной роскоши. Позвали лишь нескольких самых близких коллег, с которыми действительно хотелось разделить этот день. Деньги, которые раньше исчезали в бесконечных просьбах, срочных долгах и чужих прихотях, наконец начали оставаться у них. Они спокойно платили за съёмную квартиру, не считая каждую гривну до зарплаты, и открыли накопительный счёт на первый взнос по ипотеке.
На работе дела у Артёма тоже пошли вверх. Его назначили руководителем сектора, и доход вырос почти на треть. Впервые за много лет он ощущал, что работает не для того, чтобы закрывать чужие прорехи, а для своего будущего.
Иногда через общих знакомых до него доходили вести из прежнего дома. В первые недели мать обзванивала дальнюю родню и каждому рассказывала страшные истории о сыне, который «бросил родную мать на произвол судьбы». Но ожидаемого сочувствия не получила. Большинство родственников и без того прекрасно знали её властный нрав, умение требовать и привычку младшей дочери тратить больше, чем она зарабатывала.
Валерии всё же пришлось расстаться с дорогой иномаркой. Машину продали, чтобы закрыть накопившиеся долги по кредитным картам и просрочки. Потом она устроилась на полную ставку в крупную сеть парикмахерских. Работать приходилось с утра до позднего вечера, и жаловаться было уже некому: деньги теперь добывались не звонком брату, а собственными сменами. Новые шторы в гостиной так и не появились. На окнах по-прежнему висела старая выстиранная тюль, когда-то отложенная «временно», а теперь ставшая символом прежних привычек.
В конце января Артём случайно встретил мать возле торгового центра неподалёку от дома, где раньше жил. Она несла тяжёлый пакет из дискаунтера и была в том самом старом зимнем пальто, которое прежде презрительно называла «позором». Увидев сына, она на мгновение остановилась. Губы её сжались в тонкую линию, лицо приняло гордое, обиженное выражение, будто она собиралась пройти мимо и не удостоить его взглядом. Но выдержки хватило всего на пару секунд. Она резко свернула к нему и подошла почти вплотную.
— Ну что, нагулялся? — спросила она с плохо спрятанной язвительностью, оглядывая его новую добротную куртку. — Доволен теперь? Сестра из-за тебя вкалывает без продыху, света белого не видит. Мог бы хоть матери на лекарства перевести восемьсот гривен. Не чужие всё-таки люди.
Артём посмотрел на неё спокойно. В этом взгляде уже не было ни мальчишеского страха, ни мучительного чувства вины, которым она столько лет управляла им как поводком.
— Валерия наконец научилась зарабатывать сама, — сказал он, доставая из кармана ключи от машины. — Ей это только на пользу. А на необходимые лекарства твоей пенсии хватает, если не оплачивать чужие капризы. Будь здорова, мама.
Он обошёл её, сел за руль, завёл двигатель и неторопливо выехал с парковки. В зеркало заднего вида Артём так и не посмотрел.
