— Просто хочу понять, из чьей жизни меня сейчас аккуратно выносят, — произнёс Алексей. — Из твоей? Или из той, которую мы вроде бы строили вместе?
— Алексей…
— Всё, понял. Решай, как считаешь нужным.
К концу августа Наталья всё-таки нашла подходящий вариант. Двухкомнатная квартира рядом с новой школой Ивана: тихий двор, окна не на дорогу, просторная кухня, много света. Дом был не свежий, ремонт тоже без глянца, зато в квартире чувствовалась какая-то обжитая теплота. В детской на подоконнике остался нарисованный фломастером жёлтый круг с лучами — кто-то когда-то изобразил солнце, а прежние хозяева так и не закрасили его.
На просмотры Наталья ездила тайком. В обеденный перерыв, будто бы выбежала за кофе или в аптеку. Потом звонила отцу, сбивчиво пересказывала детали, спрашивала совета. Отец выслушал и сказал твёрдо:
— На первый взнос я добавлю. И не вздумай спорить. Это не тебе подарок, это Ивану на крышу над головой.
Дома объясниться всё равно пришлось. И разговор оказался тяжелее, чем она представляла.
— Значит, ты уже выбрала квартиру? — спросил Алексей.
Голос у него был ровный. Даже слишком.
— Почти, — ответила Наталья. — На следующей неделе поеду оформлять сделку.
— Без меня?
— Да.
Он усмехнулся, но в этой усмешке не было ничего весёлого.
— Наталья, мы живём вместе три года. Я встречаю Ивана после школы, когда ты задерживаешься. Я чиню этот проклятый кран, потому что ты месяц забываешь вызвать мастера. Я покупаю продукты, таскаю пакеты, сижу с ним, когда он болеет. А когда дело дошло до самого серьёзного решения за всё это время, оказалось, что меня там нет вообще.
— Это не наше решение, — тихо сказала она. — Это моё.
— Понятно. Твоё. Тогда объясни, кто мы друг другу? Если не семья?
— Мы не расписаны, Алексей.
— Прекрасно. То есть пока в паспорте нет штампа, меня можно держать на расстоянии?
— Дело не в штампе. У тебя двое детей. Если я оформлю на тебя хоть какую-то долю, то при определённых обстоятельствах она будет касаться и их. По закону. А я не имею права ставить под угрозу жильё Ивана.
— То есть ты рисковать не можешь. А я, выходит, могу?
— Я не это имела в виду.
— Именно это. Просто сказала мягче.
Алексей поднялся, подошёл к окну и долго смотрел во двор. Потом заговорил почти шёпотом, без злости, без крика, и от этой сдержанности Наталье стало ещё холоднее:
— Знаешь, что больнее всего? Не то, что ты не захотела делить квартиру. А то, что ты даже не спросила. Не допустила меня к этому разговору. Ты всё решила заранее. А я в твоей жизни, получается, человек временный.
Наталья открыла рот, но слова застряли где-то в горле. Она хотела сказать, что любит его. Что ей страшно. Что однажды она уже осталась с ребёнком почти без опоры и больше никогда не позволит себе снова оказаться в таком положении.
Но вслух произнесла только:
— Прости.
И тут же поняла, что сказала самое бесполезное из возможного. Потому что «прости» ничего не объясняло и ничего не меняло.
В четверг она поехала на сделку вместе с отцом. Всю дорогу он почти не разговаривал. В кабинете, когда Наталья ставила подписи на документах, отец молча положил ладонь ей на плечо и крепко сжал. Без советов, без лишних слов. Просто был рядом.
Квартира теперь принадлежала ей. Ипотека была оформлена на неё. Ключи лежали в её кармане.
Вечером Наталья вернулась домой, сняла пальто и сказала:
— Я купила. Там можно сразу жить, ремонт делать не придётся.
— Поздравляю, — спокойно ответил Алексей.
