Снятые сапоги она, ничуть не смущаясь, поставила прямо на светлый коврик Натальи, будто так и полагалось.
— Да я там уже больше не выдержала, — продолжила свекровь жалобным голосом. — Алёна с утра опять своего бульдога на диван запустила, хоть из дома беги. Никакой жизни! А у вас тут красота: места сколько, тишина, шторы какие дорогие… сразу видно, Андрей душу вкладывал, чтобы всё по-людски было.
— Андрей, вынеси сумки обратно на лестничную площадку, — произнесла Наталья негромко, но в её голосе прозвучал такой металл, что мать мужа застыла, не успев расстегнуть пальто до конца. — Никаких коробок в квартире не будет. Твоя мама может выпить чай, если хочет, а потом вы поедете обратно и будете решать вопросы с Алёной и её собаками.
Андрей медленно обернулся к жене. Кожа на его лице стала наливаться густым багровым оттенком. Ему было унизительно, что при матери его слово мгновенно поставили под сомнение, и это чувство очень быстро сменилось злостью — тёмной, глухой, почти животной.
— Ты вообще понимаешь, что несёшь? — процедил он, шагнув к Наталье. — Я тебе вчера, кажется, предельно ясно объяснил, кто здесь решает. Моя мать останется тут на столько, на сколько ей понадобится. И спрашивать у тебя разрешения я не собираюсь. Иди на кухню, ставь чайник. Быстро. А с комнатой мы без тебя разберёмся.
— Я никуда не пойду, — Наталья даже не отступила. — И командовать в этой квартире ты не будешь. Запомни это раз и навсегда.
Свекровь театрально вскинула руки, заохала и привалилась спиной к зеркальной дверце шкафа-купе, словно её сейчас хватит удар.
— Господи, вот до чего дожила! — запричитала она. — Невестка родная из дома выгоняет, на улицу старую женщину выставляет! Позор-то какой перед людьми! Андрей, сынок, ты слышишь, как она с твоей матерью разговаривает? Я ведь тебе сразу говорила: гордости в ней через край. А ты всё защищал её, мол, тихая, скромная, хозяйственная!
— Всё! — гаркнул Андрей так резко, что в прихожей дрогнули стеклянные подвески на люстре. — С меня хватит! Шесть лет я терпел твои недовольные физиономии, твои бесконечные замечания, твои подсчёты каждой гривны! Я в этом доме мужчина! Это я плачу за свет, я покупал сюда шкаф, я сам плитку на кухне укладывал! А ты решила тут условия диктовать?
Он резко развернулся, ворвался в спальню и почти сразу выскочил обратно с большим дорожным чемоданом Натальи, который обычно хранился на антресолях. Замки он открывать не стал — просто рванул створки платяного шкафа и начал хватать с полок её вещи целыми охапками: платья, свитера, домашние брюки. Всё летело в раскрытый чемодан без разбора.
— Забирай своё и выметайся! — орал он, даже не подумав посмотреть документы на квартиру, срывая с плечиков шёлковые блузки. — Собирай свои тряпки и катись куда хочешь, раз уважать мою мать не научилась! Я сам здесь жить буду, и маме моей места хватит без твоих жалких условий. Посмотрим, как ты без меня запоёшь. Кому ты вообще нужна со своими бумажками, отчётами и вечной правильностью?
Наталья не попыталась его остановить. Она стояла у двери спальни, плечом касаясь косяка, и молча наблюдала за этой вспышкой бешенства. Её спокойствие выводило Андрея из себя ещё сильнее. Он впихнул в чемодан шерстяной шарф, навалился коленом на крышку, с трудом застегнул молнию и с грохотом потащил багаж в прихожую. Чемодан подпрыгивал на порожках, оставляя тёмные следы на светлом ламинате.
— Вот твоё добро, — Андрей пнул чемодан к входной двери, и тот врезался в коробку со свекровиными банками. — Ключи положишь на тумбочку — и свободна. Езжай к своим родителям в село, там перед курами права качай. А здесь мой дом, и порядки здесь устанавливаю я.
Свекровь довольно кивала, поджав губы и глядя на Наталью с откровенным торжеством. Ей явно доставляло удовольствие видеть, как сын «ставит на место» непокорную жену и демонстрирует, кто в семье главный.
— Давно пора было её приструнить, — поддержала она, развязывая шарф. — Разбаловал ты её, Андрей, вот она и решила, что может тебе на шею сесть. Ничего, теперь заживём нормально. Я пирогов напеку, порядок здесь настоящий наведу, а то по углам пыль, наверное, годами лежит.
Наталья посмотрела сначала на мужа, который тяжело дышал после своего представления, потом на самодовольную свекровь. Ни слёз, ни дрожи, ни растерянности в ней не осталось. Только холодная, ясная злость и почти физическое отвращение к человеку, с которым она столько лет делила постель и быт.
— Ты закончил этот спектакль? — ровно спросила она и направилась к комоду в гостиной.
— Я только начал, — огрызнулся Андрей, поставив руки в боки. — Чего застыла? Я тебе понятным языком сказал: бери свои пожитки и на выход. Пока я сам тебя за шиворот на площадку не выставил.
Наталья открыла верхний ящик комода, вынула оттуда плотную синюю папку на пластиковой кнопке и без спешки расстегнула её. Внутри аккуратно лежали прозрачные файлы с документами: страховые бумаги, гарантийные талоны на технику, справки и правоустанавливающие листы.
Она достала плотный белый документ с синей печатью и положила его на край обеденного стола.
— Подойди, Андрей, — сказала она всё тем же спокойным голосом, в котором не было ни просьбы, ни страха. — Открой глаза и прочитай внимательно, что здесь написано.
Он презрительно усмехнулся, но всё же сделал несколько шагов к столу. Судя по лицу, Андрей ожидал увидеть какую-нибудь старую квитанцию, ненужную справку или брачный договор, о котором он давно забыл.
— И что ты мне тут подсовываешь? — буркнул он, наклоняясь над листом. — Документ на право собственности? Ну и что дальше? Квартиру оформляли, когда мы уже были женаты, значит, половина по закону моя. Это любому понятно. Не пугай меня своими бумажками, я законы не хуже тебя знаю: всё, что нажито в браке, делится пополам.
