Оксана Николаевна перевернула старую картонную коробку и вытряхнула на стол ворох платёжек — за газ, электричество, какие‑то пожелтевшие бланки ещё начала двухтысячных. Бумаги рассыпались веером, и из них выскользнула фотография. Девяносто первый год: отец в выцветшей майке ведёт на верёвке рыжую козу, а позади — их баня, тогда ещё совсем новая, светлая, будто и сейчас от снимка тянет смолистой сосной.
Мобильный, брошенный на табурет, завибрировал в седьмой раз за час. Светлана. Соседка слева.
— Вот же настырная, — пробормотала Оксана и положила телефон экраном вниз.
В однокомнатной квартире в Ровно стоял запах картона и пыли от старых бумаг. До переезда оставалась неделя, а антресоли так и не тронуты — за два десятка лет там накопилось столько, что и за месяц не разгребёшь.
Снова звонок. Теперь Тарас Петров, сосед справа. Оксана ответила — не из желания поговорить, а потому что знала: всё равно не отстанут.
— Оксана Николаевна, вы что же делаете? — без приветствия начал он.
Голос звучал так, словно это она вторглась к нему на участок.
— Здравствуй, Тарас.
— Какое здравствуй! Мы с Оленой с утра на дачу приехали — там рабочие забор варят, бетон мешают. Я им говорю: погодите, хозяйка же Оксана Николаевна. А они — уже другой владелец. Это как понимать? Хоть бы предупредили.
— А зачем, Тарас?
Повисла пауза.
— Ну как зачем… Мы же рядом пятнадцать лет. Всё по‑соседски, почти по‑родственному.
Оксана опустилась на табурет.
— Напомни‑ка, когда ты в последний раз привёз мне дрова? Или хотя бы песок на двоих заказал? Что‑то не припомню.
— При чём здесь дрова?
— При том, что в семье друг другу помогают. А у нас получалось иначе — помогала в основном я. Когда ваша баня в девятом году развалилась, вы ко мне ходили мыться. Обещали поставить новую — я слова не сказала. Пятнадцать лет прошло.
— Мы же вам за электричество платили!
— По двести гривен в месяц в сезон. На троих.
Он отключился первым. Оксана поставила чашку в раковину — на дне темнел недопитый растворимый кофе.
Впрочем, всё началось не сегодня.
В феврале она стояла у банкомата в супермаркете и смотрела на остаток: двадцать восемь тысяч четыреста гривен — на месяц. Коммунальные — восемь. Лекарства — четыре, если без осложнений. Оставшееся — на бензин, продукты и непредвиденное. А «непредвиденное» случалось регулярно: то на даче сгорит насос, то крыша потечёт, то мыши пол прогрызут.
Вернувшись домой, она включила ноутбук — подарок племянника к шестидесятилетию, с которым до сих пор разбиралась с трудом. В поиске набрала: Одесса, Пионерский проспект. Однокомнатная квартира, сорок два квадрата, пятый этаж, до моря — сто пятьдесят метров. Цена — четыре миллиона восемьсот тысяч. На фото — солнечный балкон. Ничего роскошного, но светло.
Риелтор оценивал дачу в пять с половиной миллионов. Минус комиссия, оформление и прочие расходы — если повезёт, останется пять двести. Разница — около четырёхсот тысяч. На косметический ремонт, мебель и запас на «если что».
Оксана захлопнула ноутбук, затем снова налила кофе, хотя первая чашка ещё не остыла. Подняла глаза на снимок в рамке — тот самый, с козой.
— Ну что, папа…
Отец умер на этом участке двадцать лет назад: копал картошку, схватился за сердце и упал прямо между грядками. Тогда его нашёл сосед Дмитро с углового дома — вызвал скорую, но было поздно. Мама к тому времени уже десять лет как лежала на городском кладбище в Ровно. Так что дача досталась Оксане без всякой радости.
И все эти годы она приезжала туда одна. Детей не было — с мужем развелась ещё в девяносто восьмом, родить не успели. Она варила варенье из собственной смородины, раздавала банки соседям. Соседи брали — охотно.
Максим появился в середине июня. Киевский предприниматель, лет сорока, худощавый, в очках, на «Лексусе» — не новом, но и не вызывающем насмешек. Оксана ожидала высокомерия, однако его не было.
— Оксана Николаевна, дом крепкий, — сказал он, осмотрев стены. — Но восемьдесят восьмой год постройки, кое‑где брёвна подгнили. Придётся разбирать и ставить каркасный. Надеюсь, вы не против.
— Мне обижаться не на что. Я продаю.
— Предлагаю пять миллионов. Потенциал для торга есть?
— Пять двести. Ни гривной меньше. Я цены в Одессе изучила.
— В Одессе?
— Да.
Он лишь кивнул — без удивления и без лишних расспросов.
— Пять сто. Оформление и нотариус — за мой счёт.
Оксана немного помолчала, прикусила губу.
— Согласна.
Они пожали руки под старой яблоней. Максим уехал, а она вошла в дом и опустилась на диван, где когда‑то лежала мать с высокой температурой после операции, и долго сидела в тишине, прислушиваясь к тому, как за окнами шумит ветер в запущенном саду.
