Лезвие ножа мягко прошло по луковице и с неприятным скрипом задело разделочную доску — Оксана едва успела отдёрнуть руку, чтобы не полоснуть по пальцу. В зале Тарас громко смеялся в телефон, включив громкую связь, как делал всегда: он считал, что во время мужского разговора руки должны оставаться свободными.
— Да пойми ты, Назар. Я её обеспечиваю — и этого достаточно. Точка, — раздалось из комнаты.
Оксана замерла на секунду, затем аккуратно положила нож рядом с доской.
— А то сейчас у жён характер прорезался, — продолжал Тарас. — Мнение у них появилось. Мнение, Назар, бывает у того, кто за него платит. Нет денег — нет и мнения. Сиди тихо и радуйся, что тебя кормят.
В трубке что-то невнятно буркнули — то ли согласие, то ли неловкость. Оксана сглотнула, дорезала лук, принялась за морковь, поставила сковороду на плиту и включила вытяжку на полную мощность, чтобы заглушить голоса.
Деньги Тарас выдавал строго по вторникам. Три тысячи гривен на семь дней — «этого более чем достаточно, я всё просчитал». В среду Оксана отправлялась в супермаркет, в четверг заходила на рынок за курицей, а к пятнице уже пересчитывала оставшуюся мелочь, прикидывая, хватит ли до следующего вторника на молоко и хлеб.
В воскресенье наступал отчёт. Он усаживался за кухонный стол, раскладывал чеки веером и зачитывал их вслух, будто оглашал судебный приговор.
— Творог — двести двадцать гривен. Оксана, ну зачем так дорого? В другом магазине по сто восемьдесят.
— Там он несвежий, вчерашний, — тихо отвечала она.
— И что? У нас праздник? Королева пожаловала? Съедим и вчерашний.
Она лишь кивала. Он делал пометку ручкой и переходил к следующей строке.
— Шоколад. Объясни, зачем нам шоколад?
— Сто восемьдесят гривен, Тарас…
— А сто восемьдесят с неба падают?
Когда-то она пыталась оправдываться. В ответ получала получасовые нотации. Пробовала спорить — разговор растягивался на час и заканчивался его тяжёлым молчанием. Со временем Оксана выбрала тактику тишины: проще дождаться, пока он выговорится и устанет.
В прошлую субботу заходили гости — Назар с Юлией. Тарас разливал коньяк, Юлия выкладывала из пакета коробку конфет, и Тарас, подмигнув компании, усмехнулся:
— Моя без калькулятора в магазин не ходит. А то разорится на сладостях — и муж по миру пойдёт.
Назар рассмеялся. Юлия натянуто улыбнулась краешком губ и посмотрела на Оксану тем самым взглядом — сочувственным, осторожным, словно на промокшую под дождём дворнягу. Жалко, но вмешиваться в чужую жизнь не принято. Оксана поставила на стол тарелку с нарезкой и ушла за хлебом. На кухне прислонилась лбом к холодной дверце холодильника и медленно сосчитала до двадцати.
Двадцать — это уже много. Обычно хватало и десяти, чтобы взять себя в руки.
А ведь когда-то всё было иначе. Эта мысль всплыла неожиданно, когда она протирала его ботинки в прихожей — Тарас требовал, чтобы обувь блестела «как у нормального мужика».
Девяносто восьмой год. Старая «шестёрка», пустырь за гаражами. Оксана путает педали, машина дёргается и глохнет. Тарас смеётся до слёз, уткнувшись лбом в руль.
— Оксан, да ты штурман прирождённый. Лучший у меня штурман, честное слово. Давай ещё раз.
Она злилась, вспыхивала, порывалась выйти и уйти пешком. А он открывал термос, наливал чай в крышку и протягивал ей:
— Спокойно. Попей — и поедем дальше.
Они катались до самой темноты. Возвращались домой с этим смешным термосом, с пирожками его матери, с бесконечным смехом. Тогда ей казалось: с этим человеком можно ехать куда угодно, не боясь дороги.
Оксана поставила ботинок на полку и выпрямилась. Когда же он изменился? Может, в тот день, когда начальник отчитал его при подчинённых. Или когда родился Максим, и Тарас впервые сказал: «Теперь ты дома, сама и занимайся этим». А может, когда Максим уехал учиться во Львов, и они остались вдвоём в просторной трёхкомнатной квартире, где стало непривычно тихо.
Или, возможно, он всегда был таким, просто раньше ей было чем это не замечать.
